Моё счастье, горящее у меня в крови! Моё счастье, горящее у меня в крови!
Загружается...
Вы здесь:  Главная  >  Лента новостей  >  Данная статья

Моё счастье, горящее у меня в крови!

05/02/2015

Илья Войтовецкий

מיין גליק, וואָס ברענט ביי מיר אין בלוט

Моё счастье, горящее у меня в крови!

С детства я знал еврейский язык, на котором, со значительным вкраплением русских и украинских слов, общались мои родители и многочисленные родственники. Вернувшийся с фронта отец объяснил мне, что еврейских языков существует два: «жаргон» и «лушн койдеш». На первом евреи разговаривают между собой, на втором обращаются к Богу. «Лушн кóйдеш» (вернее – «лошн кóйдеш», а ещё вернее – «лашóн кóдеш» или «лашóн к’душá») в переводе с него самого означает «святой язык».

Мне запомнились статьи о «древнееврейском языке» в советских газетах (а какие ещё газеты могли мы читать!) конца сороковых. Авторы, обладатели высоких академических званий и степеней, подвергали сомнению и осмеянию идею возрождения этого «давно забытого, как латынь и древнегреческий», языка в нарождавшемся, возрождавшемся Израиле.

В 1954 году, приехав в Свердловск учиться в Уральском политехническом институте, я наткнулся в каком-то дворе на будочку с вывеской «Сапожная мастерская», старичок-сапожник, польский еврей, подшивал валенки, латал старые сапоги и ботинки, ставил набойки, наклеивал заплатки. Мы разговорились, оказалось, что он владеет этим самым «лушн койдешем», изучал его в детстве в хэйдере. За пятьдесят рублей в месяц (сумма в самом-то деле весьма и весьма символичная) он согласился обучать меня древнему высокому языку, на котором в течение двух тысячелетий изгнания евреи разговаривали только с Богом.

Вскоре в Свердловск приехала навестить своего блудного сына моя мама, моя «аидише мамэ», заботливая еврейская мама. Она остановилась у наших очень дальних родственников. Так случилось, что сапожная мастерская, в которой трудился мой новый мелáмед (учитель – по древнееврейски), находилась в том самом дворе на улице 8 марта рядом с Домом крестьянина, где жили эти очень дальние родственники наших очень дальних родственников. Там маме сообщили о моём новом тайном намерении.

Мама хорошо знала советскую власть и не недооценивала её. Сапожник был смертельно напуган визитом важной дамы в его пропахшую кожей, скипидаром и просмолённой дратвой будочку: мамино появление сопровождалось одним-единственным вопросом – на идише (для этого маме пришлось мобилизовать весь давно за ненадобностью позабытый словарный запас рафинированного мамэ-лошн, который она с младенчества знала): «Не вы ли тот самый умник, что занимается распространением языка еврейского религиозного мракобесия среди любознательного советского студенчества?» После такого изысканного «жаргона» в будочке сильно запахло палёным, и старичок-сапожник немедленно и начисто отрёкся от своей и моей затеи; с тех пор он перестал меня узнавать, если мы случайно встречались в городе.

Казалось, мои отношения с языком древних евреев зашли в тупик и окончательно прекратились – навсегда. Однако, путям нашим пришлось всё-таки пересечься.

В красном уголке студенческого общежития стоял радиоприёмник «Балтика», и я часто приходил в этот скромный оазис тусклой советской культуры – послушать на коротких волнах трансляцию получасовой программы на еврейском языке, на идише, из столицы народной республики Румынии Бухареста («Вечно будем мы вместе / Май встречать в Бухаресте!»).

Я настраивал радиоприёмник, звучала вступительная мелодия – фрагмент Второй Румынской рапсодии Жоржи Энеску, после краткой сводки новостей дикторы и артисты читали и разыгрывали сценки из Шолом-Алейхема, Гольдфадена, и я с ностальгическим сердцебиением внимал неповторимо выразительному, красочному, колоритному языку моего детства.

Однажды вечером, было это весной 1956 года, я переключил приёмник с коротких на средние волны и, не успев покрутить ручку настройки, услышал голос; я не смог оторваться, хотя передача шла на совершенно незнакомом мне наречии. Какая-то настойчивая сила не позволила мне сдвинуть стрелку.

Завершился час. В начале следующего часа диктор, как было принято, назвала географическое место, откуда велось вещание. Прозвучало слово «Ерушалаим». Передача шла из столицы Израиля, и язык был «древнееврейский», вернее – иврит.

Тем же вечером из меня, как вопль восторга, выплеснулись стихи. Написал я их не по-русски, как сочинял обычно, и не на иврите, которого не знал, а на идише.

איך האָב דערהערט מיין זיידנס לשון,

און סמיר געוואָרן ווארם און גוט.

ווער פון די שׂונאים וואָלט פארלאָשן

מיין גליק, וואָס ברענט ביי מיר אין בלוט!

В подстрочном переводе это звучит так:

Я услышал язык моего деда (моих предков),

И мне (на душе) стало тепло и хорошо.

Кто из врагов смог бы загасить

Моё счастье, горящее у меня в крови!

Стихи я пустил «в люди», и они, конечно, сразу дошли «по назначению». Подстрочный перевод, достаточно близкий к тому, который я привёл выше, сделал для «соответствующих органов» Лазарь Моисеевич Крацкин (среди студентов он слыл Лазарем Моисеевичем Некагановичем). Низкорослый, картавый и шепелявый очкарик – более отвратительную карикатуру на еврея трудно было себе представить; к тому же – преподаватель ОМЛ (основ марксизма-ленинизма), Лазарь Моисеевич «отбыл десятку» с тридцать седьмого по сорок седьмой, а потом защитил кандидатскую диссертацию по самой подлой науке и – вот: стал доцентом УПИ имени убиенного Сергея Мироновича Кирова-Кострикова.

Осенью пятьдесят шестого мне припомнили и эти, и другие, по-русски написанные, стихи, и слушание в красном уголке «зарубежных голосов» (неважно, что «голос» доносился из братского Бухареста, вместе с которым мы, обитатели лагеря мира и социализма, намеревались вечно встречать май), и обучение идишу друзьей-студентов. В досье, кем-то извлечённом из чьих-то анналов на свет Божий, оказались сохранёнными анекдоты, в изобилии ходившие тогда в гуще народных масс и мною прилюдно-принародно кому-то рассказанные, вроде – «Папа, скажи, Ленин хороший?» «Хороший, хороший.» «А Сталин плохой?» «Плохой, плохой.» «А Хрущёв?» «Умрёт, узнаем.» – было это после двадцатого съезда партии; или – вот ещё: «Скажите, Рабинович, из Москвы вы уезжаете на Волго-Дон?» «Нет, надолго вон…» – в недавнем пятьдесят третьем, во время «дела врачей», из крупных городов началось выселение евреев – и вон, и надолго…

На слушании моего «персонального дела» мне припомнили ВСЁ (оказалось, что ОНИ – таки да – знали ВСЁ!), и я загремел из комсомола.

Короткая встреча с ивритом (он уже не назывался «древнееврейским») произошла – пока ещё на советской территории – летом 1971-ого, но та встреча была скорее демонстрацией, чем систематическим изучением языка.

10 марта я вместе с тогдашними моими единомышленниками-свердловчанами подал документы на выезд в Израиль. Мы стали встречаться и обмениваться не Бог весть каким запасом ивритских слов, выученных каждым случайно и самостоятельно; если назвать теперь вещи своими именами, мы делали вид, что организовали, как тогда было принято среди «подавантов» и «отказников», ульпан («ульпан » на иврите означает «студия»; так именовались импровизированные нелегальные полуподпольные классы для изучения запрещённого иврита). Из Москвы и Прибалтики нам прислали ксерокопии учебников «Элеф милим» («Тысяча слов») и «Мори» («Мой учитель»), и мы урок за уроком одолели по несколько страниц из каждого. Дальше у нас тогда дело не пошло, да мы и не ставили перед собой задачу овладеть языком, изучение было скорее актом, чем целенаправленной учёбой: считалось, что проявляя и демонстрируя активность мы увеличиваем свой шанс выехать – на Восток Ближний или на Дальний, но даже вторая возможность позволяла через три года (более или менее принятый за стандарт срок заключения) проследовать транзитом на Ближний Восток.

– Тюльпанчик организовали? – ехидно спросил подполковник Николай Степанович Поздняков, показав нам, что ИМ ВСЁ ИЗВЕСТНО, в чём мы не только не сомневались, но и хотели, чтобы ЭТО стало ИМ известно.

Однажды во время очередной побывки в Москве я услышал от Володи Слепака такую фразу:

– Учёные считают, что наиболее пригодный для программирования язык – это иврит. Он математически точен, структурно совершенен и легче, чем другие языки, поддаётся алгоритмированию.

Володя сослался на популярную в Москве «в определённых кругах» монографию и на известное в тех же «кругах» имя её автора.

В Израиль я прибыл, зная слова «шалом», «лехаим» и «поц», – первые два проникли из иврита в идиш, последнее вошло в иврит, как и во многие другие языки, из идиша. Ранним декабрьским утром такси привезло мою семью в Арад, мы на скорую руку обустроились, а уже на следующее утро оказались в учебном классе настоящего израильского ульпана.

Учительницу звали Ахува, что означает «любимая», еврейский аналог имени Люба, Любовь. Высокая, в меру упитанная, с красивым лицом, высокой грудью, широкими бёдрами и обворожительной улыбкой – глядя на неё я понял, что уровень знания ею предмета преподавания меня волновать не станет, достаточно её присутствия, взгляда, голоса.

Спустя три месяца я покинул центр абсорбции и ульпан с высокой и в меру упитанной Ахувой и вышел на работу, в области языка иврит так навсегда оставшись недоучкой. Мои новые коллеги – алжирец Гаврила Сáлем, сын выходцев из Литвы сабра Шмуэль Раз, тунисец Цемах Коэн и бригада бедуинов-путеукладчиков – стали моими первыми добровольными и доброжелательными учителями разговорного родного языка.

Потом в мою жизнь вошла Война Судного дня – Синайский полуостров, бункер в Бир-Тмаде, Суэцкий канал, Египет… С фронта я вернулся, довольно сносно (хотя мне самому казалось, что виртуозно) изъясняясь на иврите. Мой начальник Тальмон окрестил меня профессором – после того, как на совещании я употребил слово «каашéр» (что означает «когда» – не в качестве вопросительного местоимения, для этого существует слово «матáй», а в роли союза в сложно-подчинённом предложении). После войны я записался в вечерний ульпан, оплачивало мою учёбу (как и уроки вождения автомобиля, и школу английского языка, и многие другие профессиональные курсы) щедрое Управление железной дороги.

Нашим учителем был тихий внимательный марокканский еврей, влюблённый в иврит и старавшийся передать нам и свою любовь к нему, и свои обширные и глубокие знания.

Теоретические основы иврита, его удивительная корневая структура, фонетические и морфологические особенности – все получаемые знания накладывались на какой-никакой мой опыт практического пользования языком, новооткрытия вызывали восхищение и желание узнавать ещё и ещё, как можно больше нового.

В качестве примеров – построения фраз, использования синонимов, многозначности одних и тех же слов в разных словосочетаниях – учитель наш использовал строки ТаНаХа, и я полюбил лаконичность, изысканную цветистоть, многоплановость, завершённость и загадочность библейских текстов. Я впервые взял в руки Книгу – с благоговением, поняв, что начинаю постигать величайшее, единственное в своём роде произведение мировой литературы, свод законов морали и гигиены, исторический труд, обращённый в прошлое и будущее, а кроме всего перечисленного ещё Что-то Непознанное и до конца Непознаваемое – ощущение этого прочно овладедо мною.

В 1978 году я покинул железную дорогу и перешёл на химический комбинат Мёртвого моря. Каждое утро мне приходилось проделывать в рейсовом заводском автобусе восемьдесят километров пути от моего дома до библейского Содома, и каждый вечер прокручивать тот же маршрут в обратном направлении, от рабочего места до дома. Первые полтора-два месяца были мучительными: петляющая дорога, перепад высоты в тысячу метров, с отметки плюс шестьсот прямо в преисподнюю (самая низкая точка на поверхности Земного шара – 411 метров ниже уровня мирового океана) – головокружительное 15-20-тиминутное утреннее пикирование и стремительный вечерний взлёт по серпантину. Закладывало уши, мутило, подступала тошнота.

Потом я приспособился: стал дома спать не больше трёх-трёх с половиной часов, остальное досыпал в автобусе. Транспорт на заводе так организован, что любой работник, где бы он ни жил, тратит на дорогу от дома до ближайшей остановки не больше одной минуты, столько же времени занимает ожидание прихода транспорта. Завод содержит большой парк комфортабельных, с кондиционерами и откидывающимися сидениями, автобусов, их маршруты приспособлены к географии расселения сотрудников, живущих в трёх городах: в Беэр-Шеве, Димоне и Араде и в их пригородах.

Я стал брать с собой в дорогу Книгу с параллельными текстами, оригинальным и переводом на русский язык. Усаживался на «моё законное» место у окна, устраивался поудобнее, прочитывал библейский текст – сначала по-русски, затем тот же фрагмент в оригинале, удивляясь при этом разительному несоответствию – даже не самого текста, а впечатления от него, эмоциональной окраски многих событий и понятий. Автобус заканчивал кружение по городу, выходил на скоростную трассу, задёргивались шторки на окнах, гас свет, начинал действовать категорический запрет на разговоры, и языческий бог Морфей предъявлял свои права если не на души, то на плоть содомских тружеников Мёртвого моря. Я укладывал Книгу в портфель, и сознание моё на полтора часа уплывало в Царство грёз.

То же повторялось при возвращении с работы. Дорожные три часа сна компенсировали мне ночной недосып. Два десятилетия работы на Мёртвом море стали для меня самыми продуктивными в жизни: я, в необходимой для работы степени, овладел профессиональным английским языком, изучил компьютеры и стал специалистом в этой области, был участником и исполнителем интересных технических проектов, написал и выпустил в свет несколько книжек – прозы, стихов и компьютерных рисунков. Кроме всего этого (сказ «обо всём этом» ещё впереди) я был официальным помощником мэра Беэр-Шевы по вопросам приёма новых репатриантов и секретарём Фонда развития города (функции председателя всегда исполняет очередной мэр), входил в состав совета директоров компании, занимавшейся вопросами культуры, воспитания и образования, любил женщин и не мешал им любить меня, уделял немало времени сыновьям – сумел сохранить у них русский язык, мы вместе читали книги, слушали музыку, вместе перелистывали и разглядывали альбомы репродукций, привезённые из России, параллельно со школьными курсами математики и физики мы дома «проходили» те же предметы по-русски… И все эти годы в моём портфеле лежала Книга с параллельными – древнееврейским и русским – текстами, и я ежедневно, утром и после полудня, извлекал её на свет Божий, чтобы на несколько минут отвлечься от суеты сует…

Году, кажется, в восьмидесятом довелось мне (всего единожды…) встретиться и побеседовать с Ильёй Рипсом. Имя его было мне памятно по чехословацким событиям 1968 года, вернее, по событиям тогдашним нашим, советским, рижским, но связанным с вторжением «наших» войск в Чехословакию.

Я сутками сидел у радиоприёмника, слушал, переживал и сопереживал. На Украине, в Кривом Роге – в командировке – «голоса» были более отчётливо, чем в Свердловске, слышны – на фоне глушилок. Сообщили: молодой человек, студент, рижанин Илья Рипс, возмутившись актом агрессии собственной державы против небольшого и, казалось бы, братского народа, попытался покончить жизнь самосожжением. Западные радиоголоса наперебой повторяли это непривычное и потому сразу запомнившееся сочетание: Илья Рипс.

Вот что о нём писала подпольная «Хроника текущих событий» в 1969 году:

«ИЛЬЕ РИПСУ – 20 лет, только в декабре исполнится 21. В неполных 15 лет он стал одним из победителей Международной математической олимпиады школьников, в неполных 16 окончил школу и поступил на механико-математический факультет Рижского университета. Все годы учебы он был ленинским стипендиатом и гордостью университета. Его дипломная работа, по отзывам преподавателей, была готовой основой докторской диссертации. 10 апреля он получил отличное направление на работу — в Институт физики АН Латв.ССР. 13 апреля он вышел на площадь Свободы с плакатом «Протестую против оккупации Чехословакии» и поджёг на себе одежду, предварительно залитую бензином. Случившиеся здесь моряки быстро погасили огонь, но жестоко избили юношу. Ожоги, к счастью, оказались незначительными. В больницу, куда увезли ИЛЬЮ, пришли его товарищи по университету, предлагая себя как доноров кожи. По непроверенным слухам, эти студенты подверглись внутриуниверситетским репрессиям. ИЛЬЕ РИПСУ было предъявлено обвинение по ст.65 УК Латв.ССР, соответствующей ст.70 УК РСФСР. Действия РИПСА в высшей степени трудно подтянуть под какую бы то ни было статью уголовного кодекса, поэтому, вероятно, и была избрана статья об «антисоветской агитации и пропаганде», во-первых, наиболее расплывчатая по формулировке, во-вторых, обеспечивающая наименьшую степень гласности — начиная с того, что требуется адвокат с допуском. Кроме единственного факта попытки самосожжения, ИЛЬЯ РИПС не обвиняется ни в чём. Наоборот, само следствие установило, что единственный момент несогласия РИПСА с советской политикой относится к одной единственной акции правительства — вводу войск в Чехословакию. В этих условиях доказывать вину по ст.65 УК Латв.ССР, то есть доказывать умысел на подрыв существующего строя, слишком трудно. Гораздо легче изолировать ИЛЬЮ РИПСА под маркой «невменяемости», так как, согласно укоренившейся практике, суды рассматривают дела о назначении принудительных мер медицинского характера чисто формально, не вдаваясь ни в суть дела, ни в суть экспертизы. Таким образом, вывод экспертизы: «должен быть признан невменяемым и помещён на принудительное лечение в психиатрическую больницу специального типа» — почти наверняка означает, что и ВИКТОР КУЗНЕЦОВ, и ИВАН ЯХИМОВИЧ, и ИЛЬЯ РИПС окажутся в тюремной психбольнице. В психиатрические больницы специального типа направляются на принудительное лечение лица, совершившие тяжкие уголовные преступления (зверские убийства, изнасилования, бандитизм) в состоянии невменяемости, при наличии психических расстройств, и поэтому не подлежащие суду. Кроме того, случается, что в целях изоляции от общества невменяемыми признают лиц, чью вину в совершении тяжких уголовных преступлений следствие доказать не может, хотя и убеждено в ней. Срок нахождения в больнице не определяется судом и может затянуться на сколь угодно долгое время. Наряду с фактически больными в эти больницы отправляются совершенно здоровые люди за их убеждения. Тем самым они лишаются права защищать себя судебным порядком и попадают в условия значительно более тяжелые, чем в нынешних лагерях и тюрьмах.»

И вдруг объявление: встреча – тут, у нас, в Беэр-Шеве, – с профессором Иерусалимского университета Ильёй Рипсом, тема – компьютерное исследование библейского текста.

Я не помню, где состоялась встреча: в каком-то клубе или в библиотеке или на чьей-то частной квартире – небольшая комната набита людьми, у импровизированной доски человек в ермолке.

Хороший русский язык, свободный, с небольшим акцентом, иврит, полное, по памяти, владение текстом Библии на обоих языках, профессиональное знание компьютерной терминологии, в дополнение – интеллигентность и обаяние.

Я в то время только начал прикасаться к волшебному миру копьютерного виртуального «зазеркалья» и не переставал поражаться лаконичности и математической точности языка программирования в сочетании с полётом фантазии, импровизацией, неожиданностью поворотов, свойственных поэзии, музыке, пластическим искусствам.

– На каком языке вы писали программу? – спросил я (владевший тогда лишь Basic’ом).

– На «Си», – ответил Рипс.

«Ух, ты!» – подумал я с завистью.

С тех пор прошло два с половиной десятилетия. Мир стал не только компьютизированным, но ещё и «заинтернеченным». Сегодня достаточно набрать в Интернетовском «поисковике» одно из словосочетаний – «Илья Рипс», «Элияху Рипс», «Элиягу Рипс», «Элиаху Рипс», «Элиагу Рипс», «Елияху Рипс», «Елиягу Рипс» и т.д., различные варианты прочтения древнееврейского имени библейского пророка-громовержца вкупе с фамилией рижского Данко и иерусалимского исследователя Торы, и на экран компьютера выплеснутся страницы ссылок, цитат, названий книг, перечней документов… – на самых разных языках. Совершённое Ильёй Рипсом открытие уже безоговорочно принято и признано в научном мире, справедливость его утверждений не подвергается сомнению учёными, будь они атеистами или верующими любой конфессии. Да и как можно сомневаться в очевидном (а очевидность своего открытия Рипс доказал с несомненной научной убедительностью) – при вопиющей невероятности и, казалось бы, абсурдности отправных утверждений учёного.

С алиёй 90-ых в Израиль приехали Роза и Саша Белоусовы. Не помню, кто и когда познакомил меня с ними. Возникла привязанность, переросшая в дружбу. Мы встречались от случая к случаю, раз в несколько лет, чаще беседовали по телефону. Роза иногда читала нам свои новые (да и старые её для нас обычно бывали новыми) стихи, статьи журналиста Александра Белоусова мы постоянно встречали в газетах и с интересом их прочитывали.

Бывая в Иерусалиме, мы подскакивали к ним в Маале Адумим, сказочный, вернее, библейский, и в то же время современный зелёный-зелёный городок на холме над Иудейской пустыней, над Мёртвым морем.

С Сашей, конечно, можно было поговорить на любую тему, он хорошо умел слушать, прекрасно поддерживал беседу. Но «поддерживать» с ним беседу было бессовестной тратой времени, потому что Белоусову нужно было давать возможность выговориться.

Он свободно владел всеми главными (да, пожалуй, и второстепенными тоже) европейскими языками, диалектами, средневековыми германским и французским, всеми славянскими, латынью, читал на этих языках, знал этимологию, заимствования, взаимное влияние. Приехал к нам в Беэр-Шеву в гости и вдруг заговорил с нашими приятелями-виленчанами по-литовски, с другим нашим знакомым-кишинёвцем побеседовал по-молдавски, с горскими евреями объяснялся по-татски. В армянском Центре в Иерусалиме стал по-армянски расспрашивать сотрудника музея о быте его общины. Он не только писал и публиковал стихи на идише, он был членом Всемирной ассоциации поэтов, пишущих на этом языке. Если ко всему тут сказанному прибавть, что Александр Белоусов был совершенно русским человеком, а в Израиль попал, потому что был женат на Розочке, и если ещё добавить, что иврит он выучил в детстве, чтобы читать Писание в подлиннике, и знал и язык, и Писание до самых глубоких глубин и самых высоких высот, то читатель, наверное, совсем запутается.

Началось всё в школе во время урока истории. На краю парты, за которой сидел мальчик, лежала взятая в библиотеке книга – не то «Забавная Библия», не то что-то из того же ряда антирелигиозных советских пропагандистских поделок. Мимо парты прошла учительница, бросила взгляд на заглавие, тихонько процедила: «Прежде чем читать пасквили, стоит ознакомиться с оригиналом.» «С каким оригиналом?» – спросил мальчик. «С Библией. Подойди ко мне после урока.»

Вот ведь повезло! В советской школе учительница истории не побоялась (а происходило это в эпоху махрового диалектического и исторического материализма!) дать любознательному пацану запрещённую книгу – Книгу!

Саша внимательно прочитал Библию и, возвращая, поинтересовался: на каком языке она была первоначально написана? где можно найти и прочитать её в подлиннике? «В синагоге,» – ответила учительница.

Мальчик направился в еврейский молельный дом, поговорил со стариками и стал постоянным посетителем этого средоточия «фанатизма» и «мракобесия». Между собой старики разговаривали на идише; вскоре русский мальчик стал их постоянным собеседником, научился читать и писать и даже сочинять на этом языке стихи. Впрочем, в отличие от стариков, он и по-древнееврейски научился читать и разговаривать.

После окончания школы была учёба на инязе, увлечение переводами с любого языка на любой – высший литературный пилотаж!

Ко времени приезда в Израиль об иврите Саша знал всё.

Я как-то пригласил Белоусовых к нам в Беэр-Шеву на заседание литертурного объединения (было это ещё в «досредовский» период). Розочка почитала стихи, почитал и Саша – на идише (в литобъединении было много пожилых людей с Украины и Прибалтики, еврейским языком они с грехом пополам владели, понимали его) и по-русски. А потом – двухчасовая лекция о влиянии различных букв, входящих в ивритские корни, на смысл и смысловые нюансы слов. Саша излагал подробно, внешне бесстрастно, стараясь донести до каждого невероятность Замысла как само собой разумеющийся факт, поначалу его утверждение о запланированности языковой структуры вызвало недоумение: иврит, как любой в мире язык, должен был зародиться, усвоить основы и словарный запас предыдущих и соседних языков, развиваться, совершенствоваться, подвергаться влияниям и в свою очередь влиять – всё это оказывалось несостоятельным при согласии с утверждением Белоусова о ЗАВЕДОМО ЗАДАННОЙ КОНСТРУКЦИИ Святого языка Библии. Нам становилось доступным понимание: существует ЗАМЫСЕЛ, тайну которого нам (пока) не дано постичь; появившиеся было возражения постепенно таяли, исчезали, уходили в никуда, ивритские слова приобретали многослойность, многоплановость, высший, наряду с обыденным, смысл, и становилось понятно: Книгу, созданную на ТАКОМ языке, ни на каком другом читать невозможно, потому что в переводе объёмность перерождается в бледную и ограниченную поверхностность, метафоричность превращается в сказочность, раёк, в детскую забаву. Прочитываемый на языке оригинала текст становился БОЖЕСТВЕННЫМ.

Сожалею, что тот приезд Белоусовых к нам в студию оказался единственным. И их, и нас одолевали рутинные заботы, нужно было жить, выживать, писать, зарабатывать деньги, покупать квартиры и машины, ездить за границу, влюбляться, разлюблять, разводиться и жениться, рожать и воспитывать детей и внуков; мы перезванивались, изредка наведывались… А потом Саша Белоусов умер.

Более чем четыре десятилетия моей жизни в Израиле подарили мне многочисленные встречи, беседы, порой споры со знатоками языка иврит; по израильскому радио – и по государственной программе второго канала, и по армейской радиостанции – ведутся ежедневные, продолжительностью в несколько минут, передачи, посвящённые ивриту, и я их внимательно с удовольствием прослушиваю, учусь. Процесс этот бесконечен, он не вмещается в продолжительность одной жизни.

о–

Несколькими строками ниже я процитирую фрагмент моего старого рассказа «История одного учёного дворника», в нём – ощущения свежего израильтянина-репатрианта, только-только начавшего изучать в ульпане иврит.

Леонид Михайлович Финкельберг по прозвищу Фибер сидит на сохнутовской кухне. «Лиф’óль,леhаф’úль, – читает он. – Лир’óт, леhитраóт.»

«Удивительно, насколько всё закономерно. Как будто язык не развивался; сконструировали, испытали, сдали в эксплуатацию и пользуются.»

«Ливнóт, леhибанóт. Лизкóр, леhазкúр, леhизахéр.»

Взгляд скользит вдоль строчек – то легко, без напряжения, то натужно буксуя – пытается распознать согласные и угадать необозначенные гласные; в конце концов прочитывается написанное: «лизкóр,леhазкúр, леhизахéр» – «помнить, напоминать, вспоминать«.

В приведённом фрагменте – мои, автора, размышления, восторг, благоговение – перед удивительным явлением, имя которому – язык иврит

Я не ставлю перед собой задачу рассказать о поразительных особенностях этого языка, такое невозможно не только в небольшой, как данная, работе, но и в тысячах и тысячах книг, уже написанных, пишущихся и ждущих своего часа в ближайшем и отдалённом будущем. Я лишь попытаюсь передать читателю мои мысли и чувства, которые вызывает он у меня.

Три простых односложных двухбуквенных слова: Бог, отец, мать – три основных понятия любой культуры. На иврите все три слова начинаются с одной и той же буквы, «алеф», первой буквы еврейского алфавита. В числовом выражении она и означает «один», «первый», «главный», «начало».

Что же следует в каждом из этих слов за понятием «первый», «первая»? В слове Бог вторая буква – «ламэд». Буква эта является предлогом, определяющим стремление «в» – в направление, в назначение, в призвание, в смысл. Итак, «Бог» – «Начало в…»

Посмотрим на следующее слово – «отец». Тоже «первый», «главный»… вторая буква – «бэт», «вэт», являющаяся предлогом «в» – в чём-либо, внутри чего либо.

В слове «мать» вторая буква «мэм», и она тоже предлог, означающий «из», «первая, главная, ИЗ КОТОРОЙ выходит жизнь, жизнь зарождается внутри неё».

Может ли быть в языке что-либо более точное, полное, наполненное смыслом, исчерпывающее? Могли ли эти, подобные математическим формулам, полные глубочайшего значения сочетания символов появиться в речи в результате постепенного развития, естественной эволюции языка? Это так же невероятно, как самозарождение живой клетки из комбинации простых химических элементов, её составляющих.

Возможно возражение: всего три слова в необъятном, необозримом языковом море – не случайность ли это?

Я сделаю всего один маленький шажок вперёд, попробую лишь намёком коснуться продолжения рассуждений.

За тремя ГЛАВНЫМИ понятиями следуют… сыновья и дочери. «Сын» и «дочь» на иврите – тоже двухбуквенные слова, начинающиеся с буквы «бэт», второй буквы алфавита, стоящей за первой буквой – «алеф»… Поразительно! «Как будто язык не развивался; сконструировали, испытали, сдали в эксплуатацию и пользуются.»

В течение двух часов Саша Белоусов препарировал ивритские слова, анализировал корни, менял местами буквы, заменял одну букву другой, объясняя при этом, какую нагрузку несёт каждая, и корни магическим образом приобретали новый, абсолютно логически оправданный смысл. Ни у кого из присутствовавших тем вечером на заседании литобъединения не осталось сомнения: удивительный, Божественный язык!

Первоначальный текст Библии не содержал интервалов между словами, от первой буквы до последней он был единым и неделимым массивом, одной длинной строкой. Такое написание, да ещё при отсутствии гласных букв, могло дать простор воображению и возможность вычленить из цельного массива самые разные буквенные сочитания – у разных читателей тексты могли сложиться непохожими один на другой. Возникновению такого естественного, казалось бы, явления препятствовали несколько особенностей иврита, среди них чёткие правила словообразования и наличие конечных согласных. Книга книг была прочитана, разночтений не было, были толкования – над ними бились самые светлые умы, еврейские мыслители, мудрецы, философы посвящали годы комментированию какой-либо фразы, оборота, выискиванию смысла применения того, а не иного слова в определённом стихе Библии.

Каждый мальчик, независимо от достатка семьи, с самых юных лет – во всех без исключения общинах, будь это в Испании, Польше, Северной Африке, в Индии или Китае – изучал грамоту и по много часов в день читал и осмысливал библейские тексты. Не мудрено, что евреи были названы народом Книги, такого явления, как безграмотность, среди евреев не существовало. Во многих семьях добытчицей и кормилицей бывала женщина, мужчина посвящал жизнь чтению и толкованию Священной Книги. Сойдясь по вечерам, главы семейств могли часами спорить о значении какой-нибудь библейской фразы, цитировали авторов глубокомысленных исследований, называли имена великих мыслителей, раввинов и учёных, высказывавшихся по обсуждавшемуся поводу. Знание Библии и её толкований приветствовалось общиной, с юных лет юноши стремились к пополнению своего образования – это не было модой, стремление к учению оставалось неизменным на протяжении веков.

С возникновением и распространением христианства, заимствовавшего у евреев Библию в качестве культовой Книги (Ветхий Завет), постоянно делались попытки более или менее адекватно перевести её на различные языки (греческий, латынь, а затем и на другие языки народов мира). Однако, сами переводчики всегда отмечали, что БИБЛИЯ НЕПЕРЕВОДИМА, любая версия даёт лишь бледное представление о предмете описания, в большинстве случаев это представление не соответствует истинному смыслу библейских текстов.

В качестве примера сошлюсь на примитивный случай с толкованием образа Моисея. У евреев, естественно, не сохранилось графического или пластического изображения этого центрального библейского персонажа – из-за заповеди «не сотвори себе кумира».

Известно, что среди рабов, выведенных Моисеем из Египта, популярным был образ тельца, языческая традиция требовала поклонения божеству, золотой телец был отлит идолопоклонниками во время пребывания Моисея на горе Синай.

Над челом вернувшегося с горы Синай Моисея люди увидели Знак – Сияние. Слово «лучи» (на иврите – «карнаим») было прочитано переводчиками как «рога» (на иврите тоже – «карнаим»!), и на скульптурном портрете, выполненном великим Микельанжело, Моисей, принесший рабам-язычникам Божественное Откровение, изображён со священным языческим атрибутом – рожками надо лбом! Не парадокс ли?

Христианские священнослужители, князья, мыслители, стремившиеся к познанию Книги, изучали древнееврейский язык. Недаром в русском языке масса слов ведут своё начало от древнееврейских корней. Даже такая святыня как Кремль названа именем священной горы Кармель, на которой жил библейский Илья Пророк. «Свет народам придёт с вершины горы Кармель,» – цитировали русские князья библейскую сентенуию и, возводя на вершинах холмов очередную укреплённую обитель, с надеждой добавляли – от себя: «Отсюда придёт свет народам, тут будет наш Кармель (Кремль)!» А ведь слово «Кармель» (Кэрэм Эль) имеет вполне определённое значение: Божий виноградник.

Известно, что Александр Сергеевич Пушкин и Лев Николаевич Толстой изучали древнееврейский язык, читали на нём. В Духовной Академии язык Торы преподаётся наряду с древнеславянским, древнегреческим и латынью.

Развитие точных наук позволило сделать новый шаг в глубинном познании Библии – на недоступном прежде уровне. В математике серьёзно изучается теория хаоса, являющегося краеугольным понятием в библейском описании сотворения мира. Современной науке известно, что хаос не есть отсутствие порядка, напротив, хаос – вполне определённый порядок вещей, имеющий чёткое математическое описание. Из хаоса, из «тóу ва-вóу», Бог сотворил Вселенную, отделил твердь от хляби, создал Светила и Планеты, нашу Землю, населил её живыми существами, и Венцом Творения стал Адам – Человек. С Адама начинается История племён и народов.

Элиэзер Шульман, сосланный сталинским режимом умирать в Долине Скорби, в Сибири, подошёл к библейскому тексту с привычной геодезисту и инженеру-дорожнику меркой: крупные явления, для лучшего их рассмотрения и понимания, требуют масштабирования. Он определил масштаб библейского исчисления времени и проанализировал периоды и временные рамки жизни праотцев, вооружившись такой масштабной «линейкой». Оказалось, что Библейские сказания, воспринимавшиеся в течение веков «в лоб», при правильном научном прочтении наполняются реальным смыслом.

Учёный-программист Илья Рипс стал читать Священную Книгу не подряд, а выборочно, через определённые промежутки. Компьютерное исследование «выудило» из сплошной цепи букв имена исторических личностей и героев, описания реальных событий, выбор путей, утерянные возможности и неизбежные последствия дел и поступков. Вот где подтвердилось одно из главных утверждений: в Библии нельзя изменить не только порядок слов, но и расположение каждой буквы, любого символа – всё построение сразу рушится.

– Не пробовали ли вы таким же методом проанализировать другие тексты? – спросил я при встрече Рипса. – Например, «Анну Каренину» или «Войну и мир».

– Пробовали, пробовали! – с жаром ответил учёный. – Получается абракадабра с редчайшими, на уровне предполагаемой вероятности, совпадениями.

Я пересказал этот разговор моему другу, доктору-историку и лингвисту Эли Бар-Хену.

– Некорректное противопоставление, – категорически заявил он. – «Анна Каренина» и «Война и мир» написаны по-русски, строй языка совсем другой, наличие гласных букв уменьшает вероятность подгонки результата под желаемый. Сравнение должно проводится с текстами на иврите, арабском, на любом восточном языке, в котором нет гласных.

Я понял, что он прав. Задать вопрос Рипсу? Со времени нашего с ним разговора минули днсятилетия.

Недавно у меня в руках оказалась книжка о работах Ильи Рипса по раскодированию тайн, сокрытых в глубинах библейских текстов, перевод с английского. Оказалось – да, проводились контрольные сравнительные исследования с другими текстами на иврите, результат оказался тот же, что и с русской классикой! Библия – единственный, уникальный источник, содержащий не только прямой, полный ещё нераскрытых и частично раскрытых метафор, но и кодов, способных, при умелом их прочтении, ввести нас в мир тайн мироздания и миропонимания.

Ещё несколько примеров – из великого множества возможных.

Библия описывает цепь событий от сотворения мира до сравнительно поздней дохристианской эпохи. События ПРОИСХОДИЛИ, СВЕРШАЛИСЬ, безвозвратно уходили времена.

Так ли это? Безвозвратно ли? А как быть с утверждением – и возвратится ветер на круги своя?

Едва ли человек, читающий Святое писание на любом другом языке (не на иврите!), найдёт ответ на это недоумение.

Что же на иврите? – События ПРОИСХОДИЛИ, СВЕРШАЛИСЬ… но глаголы прошедшего времени в библейском тексте созданы по законами БУДУЩЕГО ВРЕМЕНИ(!), поэтому читателю ясно, что они также ПРОИЗОЙДУТ, СВЕРШАТСЯ – и возвратится ветер на круги своя!

В заключение хочу процитировать фрагмент из интересного эссе писательницы Виктории Орти «ШЕОЛ. ШАЛЕМ. МУШЛАМ».

«Вернёмся к метафоре и формуле. Представьте себе, что стоит за образом Адама, созданного из праха земного… Для человека эпохи Моисея этот образ содержит именно адама, созданного из праха земного. Поколения мудрецов задумывались над этим образом, понимая, что адамáдáм-Адáм интерпретирует смысл творения. Наше поколение прибавляет к комментариям о сотворении человека размышления об атомно-молекулярном составе праха земного, мы сравниваем его с человеческим, думаем про хромосомный набор… Красивая, исполненная аллегориями история превращается в простую биохимическую формулу, известную ученикам старших классов. Давайте посмотрим на смысл Текста.

Процесс сотворения человека описан в двух смысловых и словесных плоскостях. Изначально Адам создан в едином мощном порыве, одновременно со всем мирозданием, он – безусловная часть целого. За этим следует подробное и поэтапное развитие. Адам выполняет роль лингвистического помощника Всевышнего – он даёт удобные для своего произношения названия птицам, рыбам, зверям, вкладывая в них свой личный, «адамов» смысл…

Покамест Адам – существо, половая принадлежность которого не обозначена; быть может, это намёк на некую стадию, возвышающуюся над делением на мужское и женское.

Тема женщины возникает позднее, причём, разделение полов происходит одномоментно, появляются вполне обозначенные персонажи: женщина Хава (Ева) и мужчина Адам, они вводятся в «базу данных» некой Программы. Затем:

И навёл Господь Б-г на человека этого крепкий сон; и, когда он уснул, вынул одно из ребр его и закрыл то место плотию.

И создал Господь Б-г из ребра, взятого у человека, жену, и привёл её к человеку.

Это и есть пример прекрасного аллегорического повествования, которое современный школьник может изобразить простой формулой. Представьте себе хромосомный набор мужчины ХУ и женщины ХХ. Не правда ли, ХУ – это всего лишь ХХ без правого нижнего «ребра» (а на иврите «цела» означает и ребро, и сторону геометрической фигуры)? Но для того, чтобы увидеть этот смысл, надо быть человеком современным и уж никак не идти в пустыне за Моше… Хотя им, идущим тогда, можно только позавидовать: они слышали Глас Б-жий.»

Вам также может быть интересно...

Не потакать террору!

Читать далее →