Левые философы как интеллектуальный мусор Левые философы как интеллектуальный мусор
Загружается...
Вы здесь:  Главная  >  Авторские колонки  >  Авторская колонка Ивана Денисова  >  Данная статья

Левые философы как интеллектуальный мусор

15/03/2016

В 1985 году британский консервативный автор Роджер Скрутон опубликовал книгу «Мыслители Новых Левых», критический анализ творчества модных левых гуру. Академический (=левый) истеблишмент отнёсся к исследованию с интересом, популярность автора резко выросла, а дискуссии вокруг «Мыслителей» обогатили левое движение…Что, так не бывает? Вообще-то да, мы же о левых говорим. Они просто устроили травлю Скрутона и издательства. Сам РС назвал публикацию книги «началом конца моей академической карьеры», хотя благодаря ей он стал уважаемым среди разумных (консервативных) читателей

К концу тех же 80-х оказалось – левая идеология прямой путь в тупик, а авторы вроде Скрутона всё время были правы. Но академический истеблишмент вцепился в своё левачество, как избалованный карапуз в любимую игрушку, и не пожелал с ним расставаться. Потому и через 30 лет после публикации «Мыслителей» зарекомендовавшие себя интеллектуальными банкротами Сартр и компании переиздаются и вбиваются в мозги новых поколений, а Скрутон или его коллеги-обличители левой ахинеи (американец Томас Соуэлл или француз Жан-Франсуа Ревель) остаются настольными авторами для не самого широкого круга тех самых разумных читателей.

Оттого переиздание «Мыслителей» в 2015 (с некоторыми дополнениями) оказалось более чем кстати. Да и назван новый вариант книги поэффектнее : «Дураки, мошенники и подстрекатели» («Fools, frauds and firebrands”). Самое точное описание левого движения.

Должен предупредить – Скрутон прежде всего философ, потому пробраться сквозь его интеллектуальные построения не всегда легко. Но консервативного читателя такие мелочи не должны останавливать.

Во вступлении Скрутон язвительно суммирует достижения левых после того, как их любимый СССР развалился : «По идее, следовало бы ожидать извинений от тех, кто обелял Советский Союз и славил Китай с Вьетнамом. Но момент сомнения был краток. И вот все они снова в деле. Хомский и Зинн клянут Америку, европейские левые обличают «неолиберализм» как корень всех бед, Дворкин и Хабермас собирают премии за свои нечитаемые книги, а ветеран-коммунист Эрик Хобсбаум награждается за неизменную преданность СССР почётным титулом от королевы».

Философ выделяет два важных пункта современного левого движения : освобождение (прежде всего от норм западной цивилизации) и «социальная справедливость» (точнее, уравниловка любой ценой). И указывает, как ловко левые научились использовать оруэлловский «новояз», умело жонглируя понятиями и извращая их в свою пользу («можно смешивать абсолютную власть компартии со свободным волеизъявлением и провозглашать «демократический централизм», а страны, где он насаждается, назвать «народными демократиями»). Здесь же Скрутон разбирает, как марксисткая идеология усилиями популяризаторов вдруг превратилась в науку, хотя «за псевдонаучными теориями Маркса и классовым анализом истории просматривается единственная эмоция – неприязнь к тем, кто контролирует развитие событий».

Переходя к персоналиям, Скрутон начинает с соотечественников, историков Эрика Хобсбаума и Э.П.Томпсона. «Оба вскормлены коммунистическим движением…Оба поддерживали антивоенное движение, когда оно стало важной частью советской внешней политики…Хобсбаум до самой смерти в 2012 одобрял все действия коммунистов….Его случай иллюстрирует, как далеко можно пойти в пособничестве преступникам, если преступления совершаются левыми». (Здесь же Скрутон напоминает о притягательности коммунизма для молодых интеллектуалов из разведки – Филби, Бёрджесса, Маклина и Бланта – уничтожая все попытки сделать их некими безобидными романтиками : «романтики» отдали советским властям списки тех антинацистских восточноевропейских деятелей сопротивления, кто был и против коммунизма; вы догадываетесь, что с ними стало, и, уверен, не видите ничего романтического в факте помощи советским властям, точнее, в соучастии в массовом убийстве).

Разбирая книги Хобсбаума, Скрутон приходит к выводу : «Я могу только удивляться, что они не вызвали столько же негодования, сколько попытки Дэвида Ирвинга отрицать Холокост. Но – как только мы принимаем идею, что преступления левых вовсе не преступления, то ищем им оправдания или замалчиваем». Что касается Томпсона, «марксизм сделал возможным изобретение прошлого…мёртвые категории, навязываемые живой истории, всё низводят до банальных формулировок и стереотипов. Томпсон описывает прошлое, перегруженное его собственными эмоциями».

К американским левым Скрутон, пожалуй, чересчур добр, хотя отметим его восхищение американской политической традицией : «Благодаря американской Конституции и долгой традиции критического мышления, которое она только поощряет, американские левые предпочитают легальные и конституционные споры, к счастью, свободные от надрывных классовых разногласий европейских левых…Триумф американской Конституции в её способности сделать частную собственность, свободу личности и главенство закона неотъемлемой частью американской политической жизни и политологии». В качестве иллюстрации философ предлагает экономиста Джона Кеннета Гэлбрейта и юриста Рональда Дворкина.

Гэлбрейт с его теориями роста правительственных расходов на социальные нужды и централизованное планирование позиционировал себя критиком бизнес-сообщества. Но, как замечает Скрутон, «кому комфортнее в сегодняшнем американском истеблишменте : бизнесмену или его критику из академических кругов, производителю или живущему благодаря его усилиям паразиту?»

В работах Дворкина Скрутон выделяет критику консервативного юридического наследия и призывы к юридическому активизму (но при обязательном условии, что активизм должен быть леволиберальным). «В общем, если консерваторы были против чего-то, Дворкин сразу был за». И, анализируя усилия юриста по защите левых экстремистов, британец замечает : окажись экстремисты правыми, Дворкин точно отказал бы им в праве на защиту . То есть по Дворкину закон не некое условие существования общества, но «реализация «политической морали».

Возвращаясь в Европу, Скрутон обращает взор на Францию, точнее, на философов Жана-Поля Сартра и Мишеля Фуко. Конечно, автор не может не напомнить о Второй Мировой, когда капитуляция Франции, «замарала французский национализм преступлением коллаборационизма». Напомнив о беллетристах, сменивших коммунизм на нацизм (вроде Дриё Ля Рошеля, для которого «международный социализм, заставивший его вступить в компартию, теперь олицетворялся фашистами Германии и Италии»), переходит к «героям» главы. История Сартра оказывается переходом от одного гнусного поступка к другому. Вот он процветает при оккупантах, вот прославляет свободу в СССР, вот оправдывает убийц израильских спортсменов в Мюнхене. И заодно пишет тягомотные трактаты и славится левыми по всему миру. При этом «полное подчинение Сартра марксизму – его ислам – подаётся как атака на доктрину пророка».

Фуко, как отмечает Скрутон, по крайней мере, позволял себе недовольство коммунизмом. Но из тупика левой идеологии так и не пожелал выбираться. Потому «мне всегда казалось, что его агрессивная левая идеология была не критикой реальности, но защитой от неё, отказом признать то, что при всех своих недостатках, нормальность – наше единственное достояние».

Название «немецкой» главы я даже процитирую, так как это лучшая характеристика германской философии. Итак, «Скука в Германии». Здесь в центре повествования Юрген Хабермас, но им Скрутон не довольствуется. В главе есть, например, и Теодор Адорно, и Дьёрдь Лукач. Снова важная деталь – немецкие и немецкоязычные левые «проросли» из поражения в Первой Мировой. Далее Скрутон сосредотачивается на Лукаче и развитии идей Ленина о «социалистической критике культуры», первым последовательным апологетом которой Лукаш и стал. «Он оправдал культуру для марксистов, показав им, как очернять её при помощи марксистской терминологии».Объединяя же Адорно с такими левыми философами, как Хоркхаймер и Маркузе, РС пишет : «Постоянно нападая на американский капитализм и его культуру, но замалчивая реальный кошмар коммунизма, они доказывали своё полное равнодушие к человеческим страданий и несерьёзную сущность собственных трудов».

Что касается Хабермаса, то «отметая реальность в пользу бюрократической абстракции, он не в состоянии объяснить, что мы должны обсуждать…Призывая к диалогу после 9\11, Хабермас не желает слушать националистов, социальных консерваторов, сторонников свободного рынка…отвергая такой большой пласт, он на самом деле стремится избежать серьёзных вопросов. Для него рекомендовать дискуссию – избегать дискуссии».

Снова Франция, снова исчерпывающее название (уже для французской философии) : «Чушь в Париже». В главе Скрутон разбирается с Луи Альтюссером, Жаком Лаканом и Жилем Делёзом. Оценки Скрутона таковы. Альтюссер – «его стиль убеждать в вере, что тексты Маркса священны, не подлежат обсуждению и могут быть поняты только теми, кто уже согласен с их основными выволами…Он стал первым в серии философов-алхимиков, которые помогли новому поколению академической элиты поставить власть выше правды. Благодаря его работам политический конформизм стал выдаваться за «новаторские исследования». Лакан – «показал , что можно быть абсолютной пустышкой. Громоздить пустые рассуждения страница за страницей…и, демонстрируя самодовольную уверенность в исключительности своей правоты, вносить таким образом свой вклад в «революционное сознание». Делёз – «из его машины чуши выходит новый академический стиль…вы всегда правы, наслаждаетесь академическими привилегиями и живёте на налоги, выплачиваемые буржуазией».

В обзорной главе «Культурные войны по всему миру» отмечу прежде всего размышления Скрутона о родстве коммунизма и фашизма. «В обоих случаях задействована попытка создать массовое популярное движение, и государство, объединённое одной партией вокруг общей цели. Уничтожается оппозиция, а споры между партиями заменены секретными «дискуссиями» внутри правящей элиты. Вводится контроль – «по просьбе трудящихся» — над СМИ и образованием…Конечно, есть и различия. Фашисты порой приходили к власти в результате выборов, коммунисты предпочитали военные перевороты. И в идеологии коммунисты акцентирую равенство и освобождение, а фашисты – отличительные особенности и триумфаторство. Но системы схожи в ряде других аспектов, например, в поп-культуре с равной степенью агрессии – попыткой изменить реальность громкими истериками» (Если в описании Скрутона вы увидели сегодняшнюю Россию, то ничем не могу помочь – я её тоже увидел).

Что касается действующих лиц главы, то среди них итальянец Антонио Грамши («он сделал для 60-х то, что Ленин и Сталин сделали для 30-40-х – убедил последователей в в единении революционной практики и теории, а заодно уравнял образование с мудростью, а мудрость с правом на власть»), британец Реймонд Уильямс («лишённый способности анализировать свои симпатии и антипатии он прячется за «ключевыми словами» , к которым волшебным образом приклеивает социализм и создаёт иллюзию теории в её отсутствие») и американец – одновременно самопровозглашённый «палестинец» — Эдвард Саид.

О нём чуть подробнее. Саид прославился нападками на западных востоковедов, которые, по его убеждению, создавали у читателя ложное представление о восточных цивилизациях. Но, как пишет Скрутон, объекты критики Саида зачастую разбирались в истории и культуре Ближнего Востока куда лучше него. К тому же эти самые «цивилизации» должны быть благодарны Западу, так как именно западные энтузиасты сохраняли восточную культуру и распространяли её по миру, пока исламисты палили книги и рубили головы несогласным. Проблема, по Скрутону (и по великому британскому историку Эли Кедури) , в другом : «слишком многие энтузиасты позволяли своей любви к исламской культуре затмить реальное понимание ситуации и понимание – культура и люди перестали иметь хоть что-то общее». Если возвращаться к Саиду, то Скрутон отсылает интересующихся к исследованиям Роберта Ирвина : «Ирвин разоблачает ошибки, домыслы и откровенную ложь Саида».

Отдельную главу получили удручающе модные сегодня француз Ален Бадью и словенец Славой Жижек. Интеллектуальный приговор французу звучит так : «он громогласно защищает все революции и обличает политические процессы в своей стране как «капитало-парламентаризм», который помогает буржуазии. Он ставит целью внушение недоверия к парламентской демократии и главенству закона – тем элементам, которые сделали его существование безмятежным».

Что касается словенца, то, согласно его трудам «маоистскую культурную революцию надо считать положительным явлением…сталинизм надо хвалить за гуманистическое начало…и признавать диктатуру пролетариата «единственно верным выбором». Скрутон, правда, подмечает : творческая манера Жижека такова, что порой трудно понять серьёзен он или просто так искусно глумится над левой идеологией. Но в любом случае Бадью и Жижек действительно самые показательные для сегодняшнего левого движения авторы, так как «они отвлекают нас от реального мира, реальных людей и разумного осознания политических процессов. Они продвигаю важнейшее дело, которое не терпит критики и обещает спасение всем, кто присоединится к нему. Что это за дело? Ответ на каждой странице их претенциозных трудов : Ничто».

Естественно, особенно оптимистических выводов Скрутон не предлагает. В начале рецензии говорилось, что интеллектуальное банкротство левой идеологии не отменило моду на левых идеологов и не сделало доказавших свою правоту консервативных мыслителей более популярными. И новое издание книги РС вряд ли прочистит мозги, безнадежно засоренные сартрами и жижеками. Позитивный момент здесь один – в негативном мировоззрении левых. Звучит странновато, но так оно и есть. Левые мыслители руководствуются ненавистью, отторжением, отчуждением, пустотой и проч. Это путь к самоуничтожению. И пускай себе им идут. Мы только помашем им вслед.

Великолепный же Роджер Скрутон завершает свою замечательную книгу заключением, в котором пишет и о своём (правоконсервативном) видении общественно-политической жизни. Которым я и закончу : «правая политика не должна довольствоваться заботой о структуре правительства, социальным расслоением общества и классовым разделением, которыми так одержимы левые. Она должна быть ориентирована на тысячи путей, которыми люди обогащают своё существование через добровольные объединения, традиции и сферы ответственности. Да, нельзя забывать о репрезентативных органах, разделении властей и делегирование управляющих функций местным правительствам…Но создание властных институтов должно быть в равной степени условием и результатом политики. И всегда нужно хранить уважение к тем повседневным, религиозным и культурным традициям, которые объединяли людей и сформировали мирный европейский порядок».

Иван Денисов

2 комментария

  1. Олександр Миколайович:

    Предвзятые «умники», яро отрабатывающие деньги буржуев на фронте идеологической защиты капитализма утверждают, что «К концу тех же 80-х оказалось – левая идеология прямой путь в тупик», хотя сами последовательно левые не видят никакого тупика, и оставаясь левыми, не поступаясь не одним граном левого учения, легко, убедительно и исчерпывающе объясняют всю историю человечества, включая и 80-ые годы: http://a-n-sokolov.blogspot.com/2016/03/blog-post_24.html

    Но, не взирая на это, Скрутон и его коллеги-обличители левого учения (Томас Соуэлл, Жан-Франсуа Ревель) остаются настольными авторами для круга тех самых предвзятых «умников».

  2. Пиджак:

    В принципе, все написанное Скрутоном, применимо к нему самому со знаком «минус», образно выражаясь. Вру, у него есть более мерзкие пассажи, вроде использования слова «нормальность» (нормально по мнению Скрутона, здесь следует добавлять) и подача критики западной цивилизации как чего-то плохого (человечество должно жить и развиваться так, как считает ружным Скрутон? ха ха).

Вам также может быть интересно...

Линкольн как президент от поп-культуры

Читать далее →