Лэйбэрлэх Лэйбэрлэх
Загружается...
Вы здесь:  Главная  >  Авторские колонки  >  Авторская колонка Мириам Залманович  >  Данная статья

Лэйбэрлэх

08/07/2017

История этой семьи началась задолго до интернета, тогда, когда всевидящий глаз спутника не мог показать на своей карте одно очень важное крыльцо. Крыльцо прилагалось к деревянному домику и так, подпирая друг друга стояли они на Второй Линии в Булдури, создавая из себе подобных неповторимый ансамбль деревянной архитектуры Юрмалы. В лето, когда то крыльцо вошло в историю одной семьи, погоды стояли изумительные. Разумеется, все приличные юрмальские дачи, всю зиму пустовавшие в ожидании жильцов теперь довольно жужжали добропорядочными арендаторами. В спокойном тысяча девятьсот тридцать девятом году жизнь текла привычно-размеренно и искушённые дачники загодя, ещё с февраля приискивали подходящий вариант летней дислокации семьи.

Главы семейств, обустроив домочадцев в Юрмале, сами перебирались туда редко — дела не отпускали из Риги. На дачу отправляли жён с детьми, дружные семьи гнездились целыми стаями — жёны братьев с детьми, мудрая свекровь во главе стола, да ещё заграничные родственницы в диковинных нарядах, подкопченные дымом долгой паровозной дороги. Иногда и жена оставалась при муже, в городе, и тогда на взморье отправлялись их мамы и дети. Бабушки пестовали внуков, отцы внуков работали, а мамы выполняли главную женскую работу того времени — были при муже.

Среди дачников существовал и свой табель о рангах — молодой специалист, несколько лет назад сменивший ермолку на студенческий картуз и лишь теперь защеголявший модной шляпой мог позволить для жены с первенцем арендовать только одну комнату, и ту подальше от моря. Мудрая жена знала, что количество летних комнат будет расти вместе с жалованьем мужа и количеством наследников, а к пятничному приезду мужа пекла не только халы, но и пирожки по рецепту его мамэлэ. Жена завистливая ходила мимо богатых дач, прикусив губу и на выходные готовила мужу упрёк. И та и другая обсуждались соседками по дачам, знавшими их мужей ещё с того возраста, когда те «мит э голый пинер» бегали по Юмарас и прочим «еврейским» улочкам Риги.

Ох, и было же обо что почесать язык кумушкам — молодые хозяйки были на виду со всеми их оплошностями, ведь это же подумать только, три года замужем, а когда варенье делает — каша выходит! А другая язык сварила, к ней свекровь зашла — Готинькес! язык плавает в бульоне в неочищенной шкурке, и ни тебе листа лаврового, ни чеснока. Это ж надо, так перевести продукт! Для того её муж работает, чтоб такой дрэк кушать?! Ведь по-хорошему, невестка могла бы со свекровью посоветоваться — лучшей хозяйки чем Хайцэлэ на целой улице нет! Да и это ещё что — у молодой фридманихи вообще пеленки желтые сушатся, недокипяченные, вот вам и жена доктора!

Хорошо если при одной из молодых хозяек находилась мама или добрая свекровь, которая за «нашу деточку» могла попритупить соседские зубки. Если нет — урок деточка получала на всю жизнь и радовала мужа правильным вареньем и вкусным языком. Так или иначе, но кроме молодых хозяек обсуждению подлежали старые знакомые, родственницы и их подруги, дети, мужья и даже нерадивая прислуга. Ну, а когда повод для сплетен заканчивался из соседнего сада доносились крики приезжей Фиры, очень шумной чужачки, которая неумело коверкая русский язык давала местным кумушкам новую тему для беседы.

Обсуждали друг друга не со зла, а для досуга. К вечеру вываренные с борщами разговоры остывали, а в каждой беседке собирались тёплые компании из недавних сплетниц — чаю попить и в кункен поиграть по сантимчику. В этот момент происходило негласное перемирие в информационной войне. Те, кто особенно много болтал — виновато отводили глаза от тех, про кого, вторые же с торжествующим вызовом выкладывали на стол выигрышную комбинацию карт. Болтушкам оставалось лишь обмениваться многозначительными взглядами, мол, ну, что я тебе говорила, смотри какая выскочка, но мы-то знаем, что её Довида отец обещал без наследства оставить когда тот на ней женился.

Была своя беседка и на Второй Линии. Одна на несколько дач, что давало право её счастливым обладателям каждую неделю придирчиво выбирать, кого из соседних дачников туда пригласить. Дело было нешуточным, требовало соблюдения внутрисемейной и межсоседской субординации. Иногда пригождалась и законы конспирации, особенно, если приглашались соседи справа, которые терпеть не могли соседей слева. Была к той вражде весьма «сурьёзная» причина — лет двадцать назад дочка одних сманила жениха других, и ничего, что все герои события в то время ещё на горшках сидели, Ханка уже тогда так вертелась, что Меня только на неё и смотрел, хотя его отец договорился с отцом Ентл. Годы прошли, Хана с Меней поженились, Ентл вполне удачно вышла замуж, и там и там дети растут, вместе играют, семьи между собой дружат, а родители несостоявшейся пары всё злятся на родителей выскочки Ханы и помирит их через два года румбульский ров.

Удостоившись приглашения, в будние дни в беседке собирались соседские и родственные женщины, но в выходные вечера женщинам вход в беседку был заказан. В конце недели беседкиной хозяйке надлежало приготовить легкое угощение для гостей мужа, прохладительные напитки, хорошее вино и не мешать медленной мужской беседе — жены в эти дни собирались на веранде. Накануне Субботы женщины на веранде традиционно зажигали свечи, скорее по привычке, чем от особой набожности, а их мужья в беседке зажигали огонь для трубок и сигар — ближайшая синагога была аж в Майори, авось рэбэ не увидит. На деньги в тот вечер не играли — каждый из собравшихся в беседке знал, что если бы увидел отец, что сын так глумится над святостью Субботы — дал бы крепкую затрещину, невзирая на кворум. Тут ни возраст сыновний не помешал бы, ни богатство, ни членство в гильдии. Отец Своё место в синагоге считал почётней места в каких-то там гильдиях-шмильдиях и прочих парламентах, а любой еврейский сын знал, что пока жив отец со Своим местом в синагоге, он — всего лишь его сын.

«Лэйб Эрлэх!» — с детства внушал отец и сын знал, что в отличие от вкусных куриных печеночек лэбэрлэх, которые готовила мама, Лэйб Эрлэх — строгий отцовский завет «Живи честно!». Так мальчики и росли — в желудке мамины лэйбэрлэх, в сердце отцовское Лэйб Эрлэх. А если случалось отцу быть коммивояжером, или каким другим часто отлучающимся коммерсантом, эту мудрость до мальчика доводили другие родственники. В приличных еврейских семьях такое напутствие считалось важнее формального образования.

В понедельник, стоя на крылечке, дети, мамы, тещи и свекрови провожали взглядом возвращающихся в Ригу отцов семейств, те выслушивали напутствия и благословения так, как будто не на работу отправлялись за несколько десятков миль, а, как минимум, в кругосветное путешествие. До станции мужчин провожали жены, по дороге придирчиво оглядывая костюм, хорошо ли прогладила брюки, и не упала ли на пиджак, не дай Б-г, пыльца с жасмина. Будь её воля, она б этот куст давно вырубила, одни от него неприятности — в прошлом году свёкру весь Субботний сюртук зажелтил.

Дачи, при удачном стечении обстоятельств, из года в год снимались одни и те же, так что и жасмин и сирень были знакомы до последнего лепестка, а уж ветки яблонь каждый дачный мальчишка помнил заплатками на своих брючках и маминых укором в глазах.

Взять к примеру соседний дом. Там арендовал какой-то рижский делец, вроде, владелец лесопилки. Сам появлялся редко, но никогда не пешком, со станции, а прямо к даче на экипаже. С тросточкой, сюртук дорогой, цепочка от часов золотая — словом, солидный человек. А его сын, Мендл, по деревьям лазил, как, не дай Бог, кошка какая-то. Сёстры Мендла учились в немецкой гимназии, и на мальчишку смотрели с нескрываемым высокомерием, в дом забегали, чтобы сменить наряды и упархивали с подружками. Мама детей всё больше хлопотала по дому или уезжала в Ригу с мужем, на парадное крыльцо она выходила редко, а на втором обычно сиживала её свекровь с Мендиком.

Бабушку Мендла звали Циля, она, всегда опрятно одетая, с крылечка приглядывала за внуком. Мальчик был в семье младшим ребёнком, его сёстры — девушки на выданье были заняты учёбой и внимание юношей их интересовало куда больше, чем бобэ майсэс на крылечке. Мендику тогда, в тридцать девятом, было лет десять, ему мама сказала: «Посиди с бабушкой» он и сидел. И в один из тихих летних дней состоялся у них с бабушкой Цилей такой разговор: «Послушай, Мендик» начала бабушка на мамэлошн, ибо в семье говорили только на нём «вслушайся в эти слова: лэйбэрлэх, зайэрлэх, битэрлэх. Вроде простые слова — печёночка, кисловато, горьковато… А ты их напополам подели и на всю жизнь запомни». Мендл сосредоточенно молчал, в его третьем классе еврейской школы номер десять, на Лазаретенской, такую сложную грамматику не проходили. Ну ладно корень слова найти или стишок к празднику выучить, но чтобы слова пополам пилить и на всю жизнь запоминать? Конечно, если взять хорошее бревно, да на отцовской лесопилке его немецким станком распилить, потом хорошему плотнику отдать — может получиться что-то путное, скажем шкаф, который всю жизнь прослужит. Но зачем пилить слова?

«Мендик, ты поделил? Что получилось?» — участливо спросила бабушка. «Лэй-бэр-лэх» старательно, по слогам, как учили в школе, проговорил мальчик.

«Нет, майн кинд, ты не по буквам дели, а по смыслу, так чтобы два слова получилось».

«Лэйб Эрлэх», — промолвил Мендл и сам удивился, как из простой печеночки сложился наказ «Живи честно».

Дальше было проще Зай Эрлэх — будь честным, Бит Эрлэх — проси честно. В тот день мальчик и не понял, что получил один из самых важных уроков своей жизни, но запомнил его крепко.

Через депортацию и лагеря, через две латвийские республики и одну советскую власть шёл с бабушкиным наказом, что бы один раз принести его своей внучке. Семьдесят лет спустя, теплым июльским вечером дедушка Мендл приехал погостить к старшей внучке. Точнее, не он приехал, а она заехала за ним на машине, чтобы привезти к себе дорого гостя. Было жарко, и вместо чая она предложила дедушке коктейль из мороженого с яблочным соком. Коктейля получилось слишком много — Малка привыкла готовить на большую семью, а сейчас, как и каждое лето дети были… ну конечно в Юрмале. На даче. С бабушкой.

Поговорив «за жизнь» старый Мендл задумался. Лицо его просветлело, как случалось с ним в те моменты, когда он вспоминал свою покойную жену или довоенное детство. «Вот ведь, Малкалэ, память у людей какая длинная! Сколько лет назад было, а помню. Бабушка мне на даче говорила… Ну, помнишь, я тебе рассказывал, мы на Второй линии в Булдури дачу снимали? Так вот там сидим мы как-то на крыльце. Точнее бабушка Циля на стуле, как положено, а я на самом крыльце, как пацан. И сказала мне тогда бабушка, я уже теперь дословно не помню весь разговор, на идише говорили. Но слова помню Лэбэрлэх, Зайэрлэх, Битэрлэх»…

Проводив дедушку, женщина подумала, что в куриной печёночке лэйбэрлэх, пожаренной на растительном масле, приправленной бабушкиным вздохом и благословением ,как раз и живёт душа семьи. Завет, что спрятан в том Лэйб Эрлэх, она непременно передаст сыну, ему как раз почти десять, как было тогда деду…

Та дача на Второй линии и по сей день стоит, скособочившись всем крылечком, сильно кряхтя под тяжестью сателитовой тарелки. Из соседнего сада больше не орет приезжая Фира, на верандах сидеть стало некому, почти все их тогдашние обитатели приглядывают за своими беседками из рая, куда попадают души невинно убиенных. Б-г даст и отрастёт следующее поколение еврейских старичков и кумушек, моющих косточки знакомым в прохладе юрмальских жасминов. Так будет всегда, пока есть бабушки, готовящие детям сказки и еду — ну никак нельзя нам без бабушек и лэйбэрлэх.

Мириам Залманович

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вам также может быть интересно...

Моше Шарет: Самый никакой из премьеров Израиля

Читать далее →