Мириам Залманович: Город в белом. Мириам Залманович: Город в белом.
Загружается...
Вы здесь:  Главная  >  Авторские колонки  >  Авторская колонка Мириам Залманович  >  Данная статья

Мириам Залманович: Город в белом.

12/07/2017

Весь город был в белом. Это не был цвет платья невесты — легкий и радостный, то был цвет тахарит — последней одежды еврея. Белый, с оттенком серого, цвет пыли, поднявшийся от стрельбы мощных орудий, и гари, повисшей в воздухе. Отражаясь в белизне домов, цвет сливался, доминировал, утомлял. Оседал на красных черепичных крышах, и они тоже становились белыми. Полз поземкой, покрывая дно маленьких, полудетских бассейнов. Лето, но вода в них была спущена — город на военном положении. Покрытые белой пылью, они теряли привлекательность источника влажной прохлады, становясь опасной ямой, разинувшей прямоугольную пасть.

Маленький городок на севере Израиля. Живописные холмы, административно соединенные между собой. Узкая дорога карабкается вверх, откидывая в стороны ветки — улочки. На них-то и стоят дома, выступая по холму широкими краснокрышими ступенями.

Благословенный уголок тишины и спокойствия, пасторальных видов и творческого вдохновения. Если есть рай на земле, то он наверняка находится здесь. Или еще ближе к небу, запутавшись в узеньких улочках богобоязненного Цфата, солнечным лучом пробиваясь сквозь низенькие воротца в маленькие дворы, преломившись о мольберты многочисленных художников и блеснув серебром в бородах библейских старцев, запросто, гуляючи, благословляющих собой древний город. Ну, в крайнем случае, чуть ниже. Там — во Главе Угла (Рош-Пина), с изумительными видами на всю Галилею, распластавшуюся у её подножья и великодушно предоставляющую жителям обширные сельхоз угодья.

Только жители городка, в одночасье ставшего белым, этим не кичились. Они знали, что безмолвный покой и завораживающий вид, открывающийся из каждого окна — их основная привилегия. Это же и основной товар. В городе нет жилых многоэтажек, только частные дома. В большинстве домов владельцами предусмотрительно устроены цимеры — пансионы, радушно предлагающие небедным путникам  «комфортабельный ночлег и типично деревенский завтрак».

Молодой городок не может похвастаться ни славной историей, ни особенной буржуазностью, ни великими Цадиками, некогда здесь жившими. Ибо никем, кроме сбрендившего барона места эти не знамениты.

Барон прославился на ниве капиталистического строительства. В то время, его манера постройки вызывала частые нарекания малочисленных тогда репатриантов. Барон желал, чтобы экстерьер возводимых для них домов не сильно отличался от арочных сводов домов коренного населения. Господа новые поселенцы желали жить в привычных им, европейского фасона, домиках с двускатной крышей. В итоге, пришлось барону наступить на горло собственной песне и строить в понятном им архитектурном стиле. Только пока они два года спорили, в поисках компромисса на свет появились гибриды двускатно-арочного типа. Появились, да так на свете и остались, ибо строили тогда грамотно и на материалах не экономили — дома эти стоят до сих пор, уж больше века. Если не вражеский «Град», то дождем их еще пару сотен лет не смоет. В некоторых из них сейчас открыты ресторанчики, не испорченные дизайнерскими изысками, радующие своей аутентичной обстановкой, добротной кухней и неторопливой беседой гостеприимных, но ненавязчивых хозяев. Местные жители нет-нет, да и забредут отведать «пьяной сливы» в одном из них, или насладиться отменной рыбой в другом, туристы же там не переводятся.

Обалдевшие от спокойствия этех мест, попавшие в другое временное измерение, они, туристы, бегут сюда из своих пыльных городов именно за этими впечатлениями. А, прибежав, останавливаются, завороженными, и проводят в сонном спокойствии дни отдыха, отпущенные начальством, детьми и семейным бюджетом. «Ты посмотри, какой гранат, как он склонился на тонкой ветке!» — «Да, а апельсин, смотри какой удивительно красивый апельсин. Давай скорее фотоаппарат!». И фотографируют, точно зная, что плоская картинка не передаст ни пьянящего запаха цитрусового дерева, ни прохладной неровности плода. Фотографируют, что бы сохранить частичку этого счастливого вечера, что бы сделать её островком спокойствия в сумасшедшей повседневности. Что бы услужливо подсунуть её своей уставшей душе, когда не будет сил продолжать. Поддержать себя, утешить, напомнить, что совсем не далеко есть место, где на фоне живописных пейзажей, царит умиротворяющая тишина.

И вдруг тишина взорвалась. Почти неожиданно. После нескольких лет мира. Когда жители этого приграничного городка были уверены, что осталась в прошлом опасность, исходящая с ливанской стороны. Каких-то пару недель назад, они просыпались под мирное пыхтение ливанского трактора, деловито пашущего арабскую землю по ту сторону границы. Ливанская деревня находится так близко, что невооруженным глазом можно пересчитать все дома. Некоторые гостеприимные хозяева пансионов оставляют на потеху своим постояльцам бинокли и тогда, уже глазом «вооруженным», можно запросто разглядеть сводчатые окна и спутниковые антенны.

Как нам, с большим опозданием, доложила разведка, не все антенны использовались соседями в мирных целях. Перечень арабских каналов обширен, но не безграничен, вот и обзирали национально настроенные ливанские граждане израильские позиции и передвижения. Долгими провинциальными днями и ночами, не торопясь и со вкусом. Явно — не один месяц, а судя по результату — не один год. Рассматривали и докладывали, куда положено, благо техникой пользовались не обидной для любой приличной армии.

За несколько недель как видение, как мираж, растворилась мирная жизнь. Война сперва разразилась грозным ультиматумам израильского правительства, выбравшего первый же более-менее приличный Casus belli, замерла на несколько дней предгрозовой тишиной, а затем грянула воющей бурей. В те дни подползали к ливанской границе танки, подтягивалась другая тяжелая техника. Из машин и автобусов выпрыгивали наспех мобилизованные бойцы.

Жители получили приказ незамедлительно эвакуироваться и в спешке собирали вещи, ещё не зная, что надолго становятся беженцами. Их городок жужжал, как растревоженный улей, с недоверием готовясь к предстоящему испытанию, а они собирались в дорогу с извечным еврейским оптимизмом «на неделю».

Как изгнанные из рая за грехи правителей наших, неделями скитались беженцы по третьесортным гостиницам и родным-знакомым. Особенно устойчивые и неприхотливые разбивали целые палаточные городки на пляжах юга страны. Ни на юге, ни в центре война почти не ощущалась — люди жили своей жизнью, работали, по вечерам сидели в ресторанах, ходили друг к другу в гости, в кино, в клубы. Те, чья совесть не спала, из солидарности с неспящими под сиренами жителями Севера, как могли помогали им.

Беженцы, которые не захотели быть в тягость людям-добрым, или не нашли гостеприимного дома — жили на природе и собирались в группы по признаку, как это часто бывает, места исхода. Так на одном из пляжей города-курорта Эйлат лагерем стали жители Кирьят-Шмоны. Многие из них знали друг друга еще по мирной жизни, городок-таки не большой. Они держались вместе, не только, что бы поддержать ближнего чувством локтя, но и что бы услышать новости из дома, долетевшие до кого-нибудь из них. Вести передавались из уст в уста теми, чьи родственники, с очевидным риском для жизни, все же остались дома. Кого-то не отпустила работа, кто-то не смог оставить на произвол судьбы всей жизнью нажитое имущество. Семьи разделились на беженцев и очевидцев. Очевидцы являли собой ценнейший и незаменимый газетой источник информации.

Средства массовой информации регулярно докладывали гражданам о событиях на фронтах Второй ливанской, жертвах, потерях и о видных политических деятелях, которые рьяно выращивали себе лавры марш-бросками по остывающим «горячим точкам». Иногда — об ущербе, нанесенным гражданским объектам. Но оторванным от домов людям была важна каждая крупица информации, каждое слово о том, что творилось именно в Их городах. Цел ли дом, покормил ли кто «придворного» пса, которого никак нельзя было взять с собой, и как разместились солдаты, в бесплатно оставленных им цимерах.

Беззаветно влюбленные в свои «райские уголки» беженцы знали, что родные городки и поселки страдают не меньше их самих. То ли из-за близости к фронту, то ли оттого, что каждый уголок в них знаком, или потому, что все люди в них знакомы, а значит, нет чужих домов и чужой беды — масштабы бедствия поражали. Как будто сроду не было в тех местах тишины! Воздух взвывал израильскими сиренами, ливанскими «Катюшами», сотрясался общей канонадой. Куда-то подевалось все зверье, ранее во множестве водившееся в этих местах. Вероятно, и звери сделались тогда беженцами в соседних лесах. Только брошенные птичьи гнезда от каждого взрыва вздрагивали на ветках пустыми хлопотами своих строителей.

Подобно человеку, в минуты опасности инстинктивно закрывающему лицо руками, дома захлопнулись ставнями, зашорились прочными жалюзи. Менее предусмотрительные — близоруко и удивленно щурились разбитыми окнами. Их стены были ранены осколками, затейливая ковка покорежена. Недозревшие плоды попадали с веток и гнили в траве, безвременно поседевшей от пыли.

Живыми казались только танки. С оглушительным грохотом они тяжело волочили свои огромные туши, карабкаясь вверх и расползаясь по веткам дороги, продавливая её своими гусеницами. Оказавшись на улицах, танки останавливались с таким расчетом, что бы оказаться между домами. Заняв позицию, они тяжело и основательно поворачивали башню, вперившись дулом в Ливан и замирали, выпуская из железного чрева уставших и вспотевших танкистов. Измученные тяжелой дорогой и предыдущими бессонными ночами, изможденные зноем и духотой, до приказа ребята могли отдохнуть. Отдохнуть, что бы опять взорвать остановившийся в летнем мареве воздух. Взорвать, поднимая пыль и гарь, сделавшую город белым.

А потом вернулась тишина, вернулась также неожиданно, как ушла. Она возвращалась по дорогам, засыпанным настолько, что не видно было разделительной полосы, ахая увиденному разору, чмокая добрососедскими поцелуями и хлопая объятиями, повизгивая собачьим счастьем, лязгая засовом ворот. Забурлила, ожила и вдруг, оглянувшись вокруг, замерла ослепленная.

Солнце стояло в зените. Весь город был в белом. Белым августом 2006-го Метула провожала войну.

Мириам Залманович 

фотографии автора

Вам также может быть интересно...

Россия требует у Израиля компенсацию за сбитый криворукими сирийцами Ил-20

Читать далее →