В тени бугенвиллей В тени бугенвиллей
Загружается...
Вы здесь:  Главная  >  Авторские колонки  >  Авторская колонка Мириам Залманович  >  Данная статья

В тени бугенвиллей

17/07/2017

В тени бугенвиллей приятно и красиво, мысли уплывают в душный израильский полдень, а их место в душе занимает покой. Лень думать, лень говорить, да и не зачем – всё равно не случится. Не придет он за тобой и прощения не попросит, да и Бог с тем прощением, ты б его итак приняла. Но он не спешит, и ты охотно впустила в сердце диковинного гостя – покой. Покой прокрался в сердце тропою тоски, да так прижился, что и прогонять его больше не хочется. «А может всё-таки…» шевельнётся иногда где-то глубоко.  «Зачем? Слишком больно. Пустое!», отвечает за тебя покой, а ты и рада — так оно надёжнее. Бугенвиллея роняет пурпурные цветы, муравьи суетливо утаскивают засохшую веточку.  Воздух стоит, время тоже.

Субботний полдень в Иерусалиме неподвижен, утренняя суета с выходом в синагогу мужчин давно закончилась. Они уж вернуться успели и отдыхают до Кидуша, дети тихо играют в домах, лишь в соседней Сукке позвякивают приборы – у них сегодня гости и хозяйка готовит что-то типично иерусалимское. За год что ты здесь, ты всё никак не освоишься, вроде от того же Тель Авива меньше часа ехать, а всё какое-то другое: запахи, пища, течение времени. И его здесь нет и никогда не будет. «Он не любит этот город, не понимает его» думает твой покой, а где-то на дне сердца копошится «он не любит меня, не понимает». Но тебе проще простить ему нелюбовь к городу.

Пять лет назад вы вместе с ним жили в многоквартирном доме в центре страны. Там тоже цвели бугенвиллеи. Тогда ты не могла себе позволить жить в частном доме, как теперь, но была намного богаче – у тебя был он.

Ваши окна выходили в ухоженный парк внушительных размеров, английский газон которого и дорожки к парадным обрамляли высокие кустарники гибискуса, или, как их называли местные кумушки – китайской розы. По прихотливому замыслу художника форму они имели весьма аккуратную, а по воле Творца цвели круглогодично. В раскрытый бутон их цветов почти полностью помещалась колибри, совершая очередной гастрономический тур.

Твой Он часто уезжал, оставляя тебя один на один с парком. Тогда твоими собеседниками становились деревья, населявшие парк.  Именно населявшие, ибо так живо и так величественно возвышались они, достигая самых верхних этажей домов.

Некоторые из них имели явно мужской характер и стоя основательно, что называется «обеими ногами на земле», своей пышной кроной обеспечивали надежную тень. Другие, по-дамски изящно извивались стволами и стволы эти разделялись на два, а то и на пять, как непредсказуемые тропы женской судьбы. Тень от их кроны не была такой уж густой, ветви, гигантскими опахалами свисали в разные стороны так тяжело, что в некоторых местах были стянуты стальными тросами – имуществом муниципальным и, как оказалось, в садоводстве незаменимым.

По утрам, через свои перьеподобные листья, деревья процеживали первые солнечные лучи, днем создавали иллюзию прохлады. Но расцвет их красоты, безусловно, приходился на ночь. Газон становился сценой, и каждое дерево выступало соло, временами сливаясь в нестройный хор. Подсвеченные фонарями они то застывали, в безмолвном своем, ночном величии, то, вдруг, оживали от дуновения ветра. И тогда степенно начинали свой неспешный разговор деревья–мужчины; о чем-то шушукались, смущенно трепеща листочками, деревья–девочки; зрелые деревья-женщины грациозно меняли позы, подобно модницам у зеркала.

Были среди них довольно бедные кроной старики. Их шершавые стволы, покрытые морщинистой, много повидавшей на своем веку корой, обреченно стремились к земле, с каждым годом врастая в нее все глубже. Дыхание ветра давалось им тяжело, вызывая ворчливый скрип. Деревья-старушки стояли в молчании, привычно нанизывая на свои сухонькие ветви бусинки слез и воспоминаний. Воспоминаний о промозглых ливнях, испепеляющих хамсинах и ласковых днях, о молодости и стройных красавцах, окружавших тогда каждую из них. Как они были величавы, как страстно шелестели при первом же дуновении ветра! Был среди них один, возможно, самый невзрачный на вид, совсем не кедр и не кипарис, но в его тени скромная спутница всегда была красавицей. И вот,  несколько лет назад он ушел. Наверное, в Эдеме и вправду есть райский сад, ведь, именно там он и должен теперь расти. Он это заслужил. А она смиренно доживает свой кряжистый век, открытая всем ветрам, страдая от  зноя и нехватки спасительной тени.

Чуть поодаль, в центре паркового газона, набирали силы совсем еще юные саженцы. Они стояли на тоненьких и ломких, как у новорожденного жеребенка, ножках. В общих беседах они пока участия не принимали – шуршать им было не чем, да, в общем-то, и не o чем. Они были дебютантами на этом балу жизни, а тон на нем задавали взрослые, полные жизненных соков и зеленых ветвей красавицы и красавцы. В холодном свете луны они были достойно величественны, подсвеченные фонарем – художественны, в солнечном свете – необычайно живы и ярки. Растворенное в них Божественное присутствие было почти осязаемо. Тишина была слышна. По крайней мере, ты её точно слышала. А он – нет.

Когда душистой ночью ты подводила его к окну, предлагая вдохнуть аромат южной ночи и жарко шептала

— Посмотри! Послушай!

он глядел на тебя удивленно-встревоженно и отвечал что-то вроде

— Совсем ты без меня одичала. Ты с деревьями ещё не разговариваешь?

Ты оборачивала всё в шутку. Ну, не признаваться же ему, в самом деле, что да, разговариваешь, и что деревья слушают тебя с большим интересом, чем он.

Дома обступали ваш парк со всех сторон и ночью пялились на деревья невидящими глазницами темных окон. Лишь за некоторыми из них скрывались благодарные зрители, которые, как ты, затаив дыхание, наблюдали за этой красотой. Наблюдали тихонечко, как за чем-то запретным, боясь потревожить, спугнуть. Вас одних деревья посвящали в свои тайны, для вас открывали свою красоту, незаметную на бегу. И повисала в воздухе их безмолвная лунная соната и плыла над землей, завораживала, восхищала. В безветрие фигуры замирали, застигнутые в странных позах – одно обреченно склонило к земле свои ветвистые плечи, другое – воздело ветви к небу, третье – собрав свои по-старчески скрюченные подагрой годов ветви, просило последней милости, четвертое — горделиво выгнув стан,  высокомерно возвышалось над прочими.

Даже нахальные ближневосточные летучие мыши не смели потревожить их покой. Мыши выбрали себе приют на краю парка, заселившись коммунами в ветвях тамошнего старожила, древнего эвкалипта. Впрочем, на добропорядочных арендаторов они не походили – огалтело врываясь в крону на бреющем полете, они устраивали громкие семейные сцены и благословляли запаркованные внизу машины съеденным за день. Их обитель выглядела, как социально неблагополучный район на окраине респектабельного города. Остальные деревья, жители парка, не отвлекались на сочувствие своему неудачливому, нагло оккупированному собрату. Вокруг них тоже происходила некоторая ночная жизнь, что определенно вносило разнообразие в их будни.

Парк есть парк, а Ближний восток есть Ближний восток, а, потому, не смотря на престижность района, под покровом темноты из домов, воровато озираясь, выбирались собачники. Их братья, иногда отнюдь не меньшие, производили по отношению к деревьям абсолютно непристойные действия, впрочем, поспешно удалялись, гонимые страхом хозяев быть застигнутыми. Снова наступала тишина. Только сильно озадаченные поиском добычи кошки деловито мышковали в кустах. Охотились они скорее из спортивного интереса, а может для сохранения природного инстинкта, ибо заботу об их пропитании с удовольствием брали на себя жители домов, щедро снабжая усато-хвостатое племя отборной едой. Ты сама не раз оставляла им мясные обрезки и куски лежалой пастрамы. И того и другого было в избытке, ибо ему ты подавала лишь отборное и свежайшее. Только, как волка не корми…

Кошки вашего дома были одинаково лояльны ко всем кормящим жильцам. Днём они приветливо встречали вас у подъезда, ночью же превращались в сущих бестий с замашками воровок и мышеубийц. С отвесной стены дома за их суетливой возней наблюдал умудренный жизнью хамелеон. Он высокомерно закатывал свои выпученные глаза, двигался сонно, медлительно, и лишь в атаке на зазевавшуюся мошку был молниеносен. Проглотив добычу и скрывая глумливое удовольствие от очередной победы, он тут же делал вид, что в отличие от озабоченных кошек, пребывает здесь с миссией, куда более духовной. Замирал и словно оцепенев, погружался в свои дремотные думы. До следующей зазевавшейся мошки. Опять тишина.

Ты любила это время и грустила, когда первое сонное чириканье птиц, сменяющее серенады сверчков и цикад, рассеивало ночное волшебство. И тогда, обессиленная бессонницей, убаюканная этой сказкой, ты тихонько кралась в постель, надеясь в объятиях Морфея провести пару рассветных часов. Твои деревья оставались на своем посту. С достоинством и приветливо они встречали новый день. «Часовым полагается смена» — не было их девизом, хотя для многих жителей домов они были воистину часовыми любви. У них вообще не было ни девизов, ни гимнов, они просто жили, в свободе своей, полагаясь лишь на Создателя.

Ты завидовала их свободе, но себе свободы не желала.

Тогда, как и теперь, стоял жаркий Суккот – в Израиля в этот праздник часто тепло. У каждого подъезда воцарялся традиционный шалаш. Днём шалаши защищали от солнца и кормили, а ночью превращались в Летучих Голландцев, паруся хлипкими стенами от порывов южного ветра. Когда ветер слишком уж разыгрывался, ты боялась, что пальмовые ветви, служащие шалашам крышей, улетят в дальние края. А у вас скоро гости. Опять придется о чем-то просить его и он опять ответит «давай потом?». Твои деревья будут тихонько шептаться об этом, и наблюдать, как ты в Сукке лезешь на стол и закинув на место ветки, смешно толкаешь их щеткой, а упрямые ветки всё никак не ложатся на свои места. Дерево, что повыше, тогда заглянуло в ваше окно и увидело, как он воровато озираясь на дверь, переписывается по компьютеру с какими-то женщинами. Оно ничего тебе не сказало. Пожалело. И только бугенвилль яркими лепестками заплакал о твоей бестолковой любви.

-Я буду долго тебя любить

сказала ты ему как-то ночью, когда оторвавшись от компьютера он подошёл к окну, у которого ты стояла.

— Всегда-всегда?

в шутку спросил он тогда.

— Нет, «всегда» никогда не бывает. Только пока мы вместе смотрим на этот парк. И еще немножечко потом. Но не долго. Не дольше своей жизни.

Мириам Залманович

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вам также может быть интересно...

Опрос Walla дает мутные результаты

Читать далее →