Мириам Залманович. Поезд Латвия. 7:40. Мириам Залманович. Поезд Латвия. 7:40.
Загружается...
Вы здесь:  Главная  >  Авторские колонки  >  Авторская колонка Мириам Залманович  >  Данная статья

Мириам Залманович. Поезд Латвия. 7:40.

24/01/2018

Железнодорожным рейсом Рига-Москва в 1988-90 годах пользовались многие репатрианты из Латвии. Прямой авиарейс Рига-Тель-Авив стартовал лишь в марте 91-го, а тогда путь в Израиль лежал через главный город СССР, столицу ОВИРА. До Москвы летали самолёты Аэрофлота, но по дороге на репатриацию, пассажиры охотнее выбирали поезд.

В поезд «больше влезало» — договорившись с проводницей, легче было пристроить те многочисленные баулы, в которых, уезжая Навсегда, будущие израильтяне везли с собой самое необходимое. В «необходимое» пытались впихнуть как можно больше.

Не то, что бы люди не доверяли, что Сохнут в целости и сохранности доставит на новую Родину имущество, отправленное в контейнерах морем. Хотя, конечно, не доверяли и ночей не спали, пытаясь угадать, где эти контейнеры разграбят – на таможне, в порту отправки или по дороге. А потом мучительно ожидали необходимые предметы быта месяцами, всем курсом иврита обсуждая, у кого багаж пришел, у кого вот-вот, и какие по дороге случились потери и утраты. Получив заветные ящики с удивлением понимали, что боялись, как всегда не того – зачастую вещи прибывали не тронутыми, но весьма утомленными многомесячными скитаниями– отсыревшими, сгнившими и заплесневелыми.

Предвидя нечто подобное, и вооружившись традиционным еврейским «на всякий случай», дальновидные почти граждане Израиля, пытались по максимуму использовать понятие «ручная кладь». В результате кладь пухла, дичала, и под определение «ручной» уже не подходила никак. У Аэрофлота были на сей счет строгие инструкции, тоже «на всякий случай», обойти которые нельзя было и за деньги. Поездные проводницы, быстро раскусив конъюнктуру эмигрантского рынка, брали на борт почти любое количество багажа – естественно, за соответствующее вознаграждение. Поезд не самолет, он с нашими перевесами справлялся.

Было у поездов еще одно огромное преимущество — в них  дешевле было отправиться многочисленным родственникам, провожавшим отъезжантов аж до Москвы. Из Риги московский поезд отходил в 19:40. Неизвестно, в управление ли латвийской железной дороги еврей с чувством юмора случился, или наоборот, чиновник-антисемит пошутил. Может, конечно, и случайно 7.40 получилось, но в это верили меньше всего.

Отвальные гуляния, начинавшиеся за несколько месяцев до События, достигали своего апогея на перроне. Там-то выливались они слезами пожилых и бесшабашной радостью молодежи. Нам, на тот момент еще не познавшим горечи расставаний, проводы давали повод, место встречи и возможность слияния в едином сионистском порыве. Пока девушки торопливо обсуждали, кто с кем расстался перед отъездом, кто кого будет ждать и кто кого обещал потом «вызвать», парни, обнявшись, танцевали Хава-Нагилу прямо на перроне. Поезд встречали улюлюканьем и непременным, пусть не всегда трезвым, вокалом. Орали, естественно, «Семь сорок».

Поезд величественно вплывал на перрон, всей своей железной тушей демонстрируя величие и безразличие к нам. На несколько секунд перрон ахал и замирал. Очнувшись, он приходил в движение в уже совсем другом темпе. Торопливые переговоры с проводницами; спешное запихивание уже совсем отбившейся от рук клади; деление провожающих на тех, кто теперь увидит родных очень нескоро, а может и никогда, и тех счастливцев, кто поедет с ними до Москвы; последние напутствия, признания, обещания и слезы, слезы, слезы.

В вагоне, уже под стук колес, случались между родными разговоры, никогда раньше не говоренные. Жидкость делилась по половому и возрастному признаку – женщины выплакивали количество слез, пропорциональное количеству  выпитого мужчинами алкоголя, старики догоняли корвалолом и прочими каплями. Все пытались угадать, какие еще сюрпризы ожидают их в Москве. То, что без сюрпризов не обойдется — знали все.

Сюрпризы ожидали всех, и я не была исключением. В Москве, на вокзале, нас не встретил хозяин квартиры, которую мы договорились снять на доотъездную ночь. С хозяином, человеком чужим, но материально заинтересованным, всё было обсуждено заранее, а в последний момент он на вокзал приехать не смог и сообщить об этом не удосужился, трезво полагая, что прилетев, мы сами ему позвоним. По телефону он назвал адрес в районе с ничего не говорившем мне названием Тушино. За доставку по указанному адресу таксист потребовал двойную плату и по пути приговаривал с нехорошей ухмылочкой «вся Москва разрушена, осталось только Тушино».

Гордость не позволила остановиться у родственников, на Шоссе Энтузиастов, откуда раньше, на зимних каникулах, мы совершались культурные набеги на столицу. Кровная родственница была замужем за махровым таким, совковым полковником. Он отъезды, как таковые, осуждал, впрочем, как и существование всех государств, кроме России, и народов, кроме русского. Юношеский максимализм не позволил мне принять приглашения, сделав их участниками такого великого таинства, как последняя ночь на Родине.

Таинство тогда прошло так себе – тушинская квартира кишела тараканами; мама, провожавшая меня, всю ночь тихо плакала в соседней комнате, уверенная, что я не слышу; я же вздрагивала от каждого шороха за почти картонной дверью чужой квартиры. Между тем, на лестничной клетке происходила бурная чужая жизнь, с воплями «Катька, открой, падла, дверь вышибу!», причитаниями и пьяными иканиями.

Дом был стрёмный, а времена еще более стрёмными – в целях безопасности отъезжающим рекомендовалось держаться кучей, из здания аэропорта Шереметьево 2 не выходить, валюту держать под языком. А тут мы, бедные овечки, в каком-то затараканенном Тушино, за картонной дверью с несметными, по тем временам, сокровищами – аж триста пятьдесят долларов разрешенной валюты, да несколько ювелирных цацек.

Пусть беспокойно, но та ночь прошла, как прошёл и следующий день. А за ним началась новая жизнь. В новой жизни будут разные поезда – от кармелита, милой сердцу хайфской пародии на метро, до роскошного Восточного Экспресса. Но они будут лишь средствами передвижения глубокоуважаемой тушки пассажира, а тот, фирменный поезд Латвия, по маршруту Рига-Москва, перевёз в другую жизнь.

В девяностом он встретил пассажиров доброй «Птицей счастья завтрашнего дня», лившейся из купейных динамиков. Пронёсся, бешеным темпом перронной «7.40», защемив сердце её скрипкой, мелькнул калейдоскопом родных лиц, простучал шпалами и растворился, как заоконный пейзаж. Двадцать семь лет прошло, а я всё не рискну выйти на платформу, с которой он тогда отходил. Наверное для меня это намного больше, чем платформа. Это – точка отсчёта, неповторимая, как каждое значительное событие.

 

Мириам Залманович

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вам также может быть интересно...

Возвращаясь к будням

Читать далее →