Мириам Залманович: Моя Офра Хаза Мириам Залманович: Моя Офра Хаза
Загружается...
Вы здесь:  Главная  >  Авторские колонки  >  Авторская колонка Мириам Залманович  >  Данная статья

Мириам Залманович: Моя Офра Хаза

28/01/2018

У всех наверное бывают минуты, да что там минуты — часы душевной усталости. Иногда в такой момент хочется отвлечься, иногда — отпустить себя, позволить лечь на эту волну, физически ощущая её спиной. Если ей довериться, она, тихонько покачивая, понесет. В хорошо ли, в плохо ли — как повезет. Страшно не будет — в худшем случае выбросит на очную ставку с самим собой, в лучшем — отнесет туда, где тебе было ещё тоскливее. В это время так действительно лучше.

У каждого для такого плавания есть своя музыка. Кому под случай подходит разная, кому — определенная, мне в такие моменты почти всегда одна и та же. Офра Хаза.

Так получилось, что это были мои первые слова на иврите. Рига, поздние восьмидесятые, и я — безумно одинокая тем самым беспросветным одиночеством, которым бывают обременены умненькие, но не очень счастливые подростки. Счастливые наверное тоже — не знаю, я таким никогда не была, но изо всех сил старалась казаться.

Старенький магнитофон ВЭФ, регулярно зажёвывал любимую кассету с бело-зеленой этикеткой, на которой моим почерком (ещё «курица лапой») по-русски было накарябано «Офра Хаза».

У романтичных девочек «с района» в таких магнитофонах крутился тогда Ласковый май и Мираж. Я тоже была районной, Пролетарский район Риги — матери городов латвийских. Двушка в хрущевке, всё, как у многих. Но пока прочие девочки жили любовью, страдая под «Май», я была в межлюбовье и мечте — томные погляделки на одноклассников уже кончились, а серьезное еще не пришло. До мечты же было далеко, как до Израиля, ибо он и был предметом мечтаний.

Офра Хаза для межлюбовья самое то — уверенный сладковатый голос, восточный и теплый, с нотками цветущих цитрусовых рощ, и, почему-то, корицы. Такой израильский, что более израильский и представить сложно, особенно, когда других израильских голосов не слышал.

Хотя, Дуду Фишер тоже был. Но он был именно для того, что бы его не слушать — отложить, досадуя, что опять вместо Офры попался он — коробки кассет были одинаковыми. Почему столь пренебрежительно отнеслась к прославленному певцу? Да кто ж в юности объяснит, почему влюбилась в этого мальчика, а не в того! Тот, вроде и лучше по всем статьям, а на душе этот, хулиганистый, неблагополучный.

Мне было ужасно интересно, как выглядит певица, захватившая мой магнитофон. Проверить возможности не было, даже мысли не случалось, что четверть века спустя человек будет брать в руки непонятную коробочку, говорить ей «окей, гугл, Офра Хаза — видео, картинки» — а коробочка ему всё это покажет.

Зато тогда хорошо работала фантазия, ей было зачем — она была единственным развлечением, утешением и способ пережить реальность. И рисовала мне она типичную израильтянку, худощавую, с большущими миндалевидными глазами, и непременно с длинными кудрявыми волосами. Не обманула фантазия, между прочим.

Почему-то мне не мечталось понять, о чем песни — я всегда ответственно подходила к процессу мечтания, ограничивая его круг только достижимым. Теоретически, в Риге поздних восьмидесятых переводчика найти можно было, но активная папина карьера, предполагавшая «преданность идеалам», мне даже мыслей таких не оставляла. Вечно боялась кого-то подвести.

Посему песнями я просто наслаждалась, не понимая ни слова. Так, наверное, незрячие любуются морем. Но запомнила их крепко, до каждой нотинки и ивритской буковки, хотя писать не умела ни тех, ни этих.

Впервые я смотрела на пианино, занимавшее пол гостиной, если не с интересом, то хотя бы с пониманием его пианнинного предназначения. Оно отвечало поджатыми губами закрытой крышки. Учиться играть было поздно. В пятнадцать всё кажется поздным.

А через два года начался Израиль. Начался, как водится, с уроков иврита. Фантастическая память и способность к языкам натолкнулась на голодный мозг — абсорбция на новом месте проходила трудно, на всей новой земле нас друг у друга было двое, мне 17, ему аж 18. Советские совсем, неопытные и ненаглые, приученные, что просить — стыдно, права качать — мещанство, а вопросы задавать — неловко. Справлялись, как могли.

На переменах надо было первой выскочить из класса и рвануть в туалет, или на улицу, пробыв там всю перемену. Иначе от запахов бутербродов, разворачиваемых соучениками, начинала кружиться голова, а этого допускать было нельзя — домой предстояло идти пешком. С Хайфского Неве Шаанана на Адар, если вы понимаете, что я имею в виду.

Но на уроках была Офра Хаза. Она была в словах. А-да-ма, диктовала учитель, и я про себя аж подпрыгивала «Има адама! Офра Хаза!». Значит, получается, има-адама, это мать-земля? Ого, этак я и всю песню скоро пойму.

Типичный диалог в классе, конечно же на иврите. «Ученики, кто может привести пример со словом «Од» (ещё)?» «Да, Мирьям!» «Од мехака ла эхад!» (Всё еще жду того единственного). «Ма зэ эхад?» Показываю указательный палец. Беседер. «Ма зе мехака?». Не знаю. Но я обязательно узнаю, ведь мне так хочется понять.

Если мне кто-то рассказывает, что когда он учил иврит или идиш, было ощущение, будто не новое учит, а то, что знал вспоминает — я верю, сама вспоминала. Поди, не вспомни идиш, когда над твоей колыбелькой бобэлэ «ойфэн припечек брэнт э файерлэх» пела. Это ей позже запретили «голову ребенку морочить», а тогда позволяли, мол, что младенец запомнит. А младенцы ох, какие памятливые. С ивритом же генетическая память, наверное, срабатывала. Ну а у меня ещё и Офра Хаза.

Мириам Залманович

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вам также может быть интересно...

Установлено количество палестинских беженцев

Читать далее →