Мириам Залманович: Михаэль Мириам Залманович: Михаэль
Загружается...
Вы здесь:  Главная  >  Авторские колонки  >  Авторская колонка Мириам Залманович  >  Данная статья

Мириам Залманович: Михаэль

03/03/2018

«И не приходи в воскресенье» – крикнула Двора в открытую дверь. «Вообще больше не приходи! Ты уволен!». «Игор?», но задверье молчало. Очевидно, нерадивый работник уже поливал её сад и не слышал вердикта госпожи. «Идьёт», сама себе сказала Двора, «кибинимат !». Это совсем уж мужицкое слово узналось, когда ещё девицей бегала она на сходки ребят из Ха-Шомера.

Магнитом тянуло её туда не сознание еврейского долга, а большое и невзаимное чувство к Михаэлю, вожаку этой не всегда дружной стаи. Жили они в Ковно, отец был богатым торговцем, часто уезжал по делам в Вильно и дальше, вот тогда-то она и хороводила с молодыми бунтарями. Отец не одобрял ни её увлечений, ни чаяний самих юных сионистов, ни вообще чего бы там ни было, что не приносило пользу его торговым делам. А такое беспутство младшей дочери ему ни репутации не прибавляло, ни выгодного зятя не сулило.

Мама Дворе сочувствовала, но с мужем на эту тему не заговаривала, зная наперёд все его ответы, да и что тут скажешь – Михаэль был стройным, красивым и смелым парнем, мечтой всех девчонок, а их Двора совсем уж в красотках не числилась. При этом достаток, светивший при женитьбе на её дочери, парня не интересовал, его влекли совсем другие идеи, которые домохозяйка не понимала, но со слов мужа считала опасными. Словом, как не крути, такого парня полагалось остерегаться, чему она дочь и наставляла, только той в одно ухо влетало, в другое – вылетало. Нравы же в тех молодёжных кругах царили такие свободные и столь отличались от местечково-целомудренных, маме понятных, что та молилась всякий раз о быстрейшем возвращении мужа, ибо при тиране-отце Двора из дому носа не казала, и это было единственной гарантией её нравственной безопасности.

Девушке,  между тем, очень крамольные мысли и в голову-то не приходили. Она, конечно, мечтала о парне, но мечты её были столь робкими, что никак уж не могли повредить репутации почтенного семейства в провинциальном городке. В самых смелых Двориных мечтах, Михаэль подхватывал её как пушинку, чего в жизни дородной барышне не грозило, кружил её долго и беззаботно, а потом целовал прямо в губы. О чём положено мечтать дальше девица не знала, но зато абсолютно  точно представляла себе все детали свадебного наряда, в котором, собственно и кружилась в этих мечтах.

Так и не случилось в её жизни ни Михаэля, ни этого танца, хотя свадьба была. И платье было, и дом, в котором они жили под одной крышей, но каждый сам по себе – муж, жена и дочь, появившаяся на свет аккурат через год после свадьбы, чтобы всё, как у людей.  Двора этого замужества не желала, но и не противилась. Тогда, в конце двадцатых, отец с корнем вырвал её великую любовь, спешно перевезя семью в Палестину, где со старинным партнёром Московичем сразу же открыл очень выгодное дело по продаже питьевой воды.

В чём была особенность их предприятия Двора до конца не понимала, да и не вникала, главное, что деньги в дом в прямом смысле слова текли, с той самой хитрым образом бутылированной водой. Мужа Дворе тоже присватал папенька, это как раз и был сын его партнёра. Парень, Лейб Москович, по двориному мнению, ничем особо не блистал, но в Технионе выучился и к банковскому делу пристроился, по характеру он был не злобливый, откровенно говоря — вообще никакой, ни рыба ни мяса. Будучи на два года младше Дворы, он довольно быстро смирился с её руководящей ролью, отдав ей на откуп все бытовые решения. Карьера его складывалась вполне успешно,  вскоре он стал управляющим центрального отделения банка Апоалим в Хайфе, а через пятнадцать лет дослужился до руководителя всего Северного округа.

Достаток в доме был, но ни Двору, не знавшую цену деньгам, ни её мужа, этот факт особенно не интересовал, ну, есть и есть.  Сама Двора работала не из надобности, а скорее потому, что так положено —  профессию свою учительскую не любила, брала себе четверть ставки и отбывала, как повинность.  Заниматься домом и ребёнком было для неё наказанием, поэтому работа казалась меньшим из двух зол.

«Игор!» крикнула Двора теперь уже в окно и уселась поудобнее. В последнее время она редко выбиралась из дому, как-то незачем было. Она изрядно окоровела, даже некогда пышные груди сплющились и развислись в разные стороны, сообщая итак не миниатюрной фигуре совсем уж непривлекательную рыхлость. Иногда груди встречались, чтобы пустить противную струйку пота, Двора  злилась на них, на себя и на Московича, из-за которого так себя запустила. «Вот если бы Михаэль…» в который раз подумала она, но привычно осеклась, ибо на самом деле не знала, чего именно она ожидала от Михаэля.

«На выход» она укладывала бюст в безразмерный гамак лифчика и тот плавно качался в такт шагам, придавая хозяйской фигуре статной значительности. Двора так и не привыкла к новомодным названиям, типа бюстгальтер, да и предмет, который она изредка надевала, мало к тому располагал. Модель нижнего белья для строительниц молодого государства разрабатывалась  министерством обороны, наряду со всей военной формой, а утверждалась самой Голдой Меир, так с той поры панталоны и называли трусами Голды. Разумеется, незамысловатый дизайн этих предметов не предполагал никаких вольностей, бельё было практично, носко и на всякий случай выглядело отпугивающе, что Двору вполне устраивало. Тем паче, что в последнее время она вообще редко куда-то ходила, и парадный гамак неделями скучал в шкафу. Не было особенной необходимости покидать дом, всё само улаживалось наилучшим образом: продукты покупал этот безъязыкий придурок, пару месяцев назад приехавший в Страну из Советского Союза, он же приносил газеты.

С газетами всё было просто  – она читала только одну. Точнее, изначально даже не она её читала, а Москович, который день не начинал без кофе и нескольких газет. Газеты он выписывал, причём пресса умышленно была очень разномастной, от коммунистической Аль ха-Мишмар, до очень правой Херут. Стреляный воробей «сверял показания», как он говорил, выстраивая целые аналитические теории на основании стыковки или расхождения в версиях разных газет. Аналитиком он был весьма толковым, отчего и по службе рос и прибавку к жалованью периодически получал.

Вот как-то за утренним кофе он и закричал ещё валяющейся в постеле жене: «Смотри-ка, Михаэль твой в Ха-Бокер пишет. Вполне разумно, хоть и через чур эмоционально!». Утреннюю негу как рукой сняло, раскачивая неприбранным бюстом и седоватой гривой разметанных волос,  Двора вразвалку, как бы нехотя, прошлёпала до кухни и заглянула через мужнино плечо.

С того дня она попросила Московича эту газету оставлять для неё, что он безропотно и делал до самой смерти, выворачивая газету статьёй Михаэля кверху.  Ещё раньше дошли до неё слухи о том, что в тридцатые годы Михаэль  тоже переехал в Палестину, был здесь бойцом Хаганы, подпольной военной организацией, предшественником которой был их Ха-Шомер.  По слухам же, воинствующие сионисты периодически творили совсем уж жуткие вещи, причём не только по отношению к оккупантам, но и устраивая кровавые расправы со своими идеологическими противниками — евреями. Этого Двора не понимала, но предполагала, что раз в этом участвовал сам Михаэль, значит, были на то веские причины.

Ещё говорили, что носясь по Палестине Робин-Гудом, свою беременную жену он от греха подальше оставил в доме её родителей, в Польше. У них была договорённость, что он едет первым, устраивается, а потом привозит жену, ребёнка и родителей, своих и её. Только так уж случилось, что он не спешил устраивать жизнь своей семьи, и фашисты никак не хотели подождать ещё пару лет.

В гетто Лодзи погибла жена с трёхлетним сыном, которого Михаэль так и не увидел, её родители и сёстры, а его родители и младший брат были расстреляны прямо в Ковно, во дворе собственного дома, за два дня до прихода немцев. Расстарались литовские  парни, голодранцы, с которыми в молодости ха-шомеровцы дрались стенка-на-стенку. Отомстили, стало быть.

И хотел было Михаэль туда вернуться после войны,  утопить в крови их чинные палисадники, да куда вернёшься – другая страна. Опять же, по слухам, жениться он больше не стал и жил отшельником в заброшенной лачуге тель-авивского Неве-Цедека, совмещая героическое кровопролитие с пописыванием в местную газету. Вот эту газету Двора теперь и ждала от придворного Игоря, помимо писем из разных инстанций  и прочей корреспонденции, за исключением счетов. Счета после смерти отца взялась оплачивать их дочь.

Со счетами вообще произошла странная вещь – сразу после того, как Москович сбежал от законной супруги в лучший мир, к Дворе пришёл его адвокат.  «Б-же мой, кто мог подумать, что у этого шлимазала был адвокат!» — не переставала в душе удивляться вдова, а тот  обстоятельно поведал ей о финансовых распоряжениях покойного и состоянии их совместного счёта.

В качестве бесплатного довеска  к завещанию Московича прилагалась пухлая тетрадка, но там по делу ничего не было, какие-то истории, наверняка переписанные из его любимых газет. Самое удивительное, что было там не про биржевые сводки и прочие экономические показатели, а про любовь, отношения мужчины к женщине, промелькнули даже вполне себе фривольно-романтические зарисовки. Двора тетрадку мельком пролистнув хмыкнула, подумала, что муженёк, наверняка, тем ещё ходоком был — того гляди потянутся сейчас к ней, бедной вдове, вереницы беспутных баб с незаконнорожденными детьми, ублюдки будут размазывать сопли по чумазым мордашкам, а их мамаши требовать долю в наследстве, а то ещё и места в доме.

От греха подальше тетрадку Двора побыстрее захлопнула и положила в буфет, на полку с запасными вещами. У них дома всегда случались лишние вещи, то подарок неподходящий принесут, то в магазине мероприятие, один предмет покупаешь – второй бесплатно, то муж покупал не то, что надо, или просто чем-то давно не пользовались. Выбросить всё это было жалко, тем паче, что со времён своего детства Двора видела экономность своей мамы – отец хоть и был весьма успешен в делах, на себя и развитие предприятия средств не жалел, но хозяйство считал сущим пустяком и в выделении денег на дом был крайне скуп.

Запасная полка часто выручала дочку Московичей Нэту, там всегда можно было найти подарок на День Рождения одноклассников, а когда девушка стала жить своим домом, приходя к родителям, часто заглядывала в буфет и разживалась совсем для студентки нелишними бытовыми мелочами.  Мужнина тетрадка  легла на ту самую полку, аккурат под фарфоровую супницу, безо всякой надежды кому-либо пригодиться, а Двора углубилась в изучение своего финансового состояния.

Состояние, между тем, удивляло и радовало. Пока Двора собирала в буфете лишние вещи, муж по их договорённости с первого года супружества распоряжался «лишними» деньгами. Лишними они называли те средства, которые не требовались для ведения хозяйства, а хозяйство Двора по маминому примеру вела довольно рачительно. Они не тратились на автомобиль и прочие дорогие покупки, никогда не переезжали — как въехали после свадьбы в четырёхкомнатный дом на хайфском Неве-Шеанане, так и жили там, через год принеся туда Нэту, а ещё через двадцать восемь – вынеся Московича.

Дом был довольно темным, маленькие окна и толстые каменные стены не способствовали чрезмерному проникновению солнечного света, зато и уберегали жилище от левантийской жары, сообщая ему приятную прохладу даже в самые знойные дни. Зимой в доме было холодно и сыро,  тогда включали газовые обогреватели, что было довольно экономично и очень действенно. В зимние месяцы приходилось чаще заказывать газовые балоны, которые не очень расторопные работники Пазгаза норовили то привезти не вовремя, то соседям подсунуть, но это точно не разоряло семейный бюджет Московичей. Весной дополнительным расходом были дворины розы.

Розы были её единственным увлечением и страстью. Ещё в юности, в Литве, она любовалась цветущими соседскими клумбами и всё уговаривала маму посадить розы и пионы, но мама была уверена, что если станет уделять время не драгоценному мужу и детям, а каким-то растениям, то все предыдущие поколения женщин их семьи перевернуться в могилах. Это было не принято.

В их доме вообще много чего было не принято, а потом не принято стало в доме Дворы. Только не розы. Она и замуж-то согласилась, зная, что к свадьбе с правильным женихом отец готовит ей собственный дом с  садиком, и если она не совсем твердо знала, что будет делать с мужем, то про сад всё придумала точно. Самым большим разочарованием первого года супружества стала скорая беременность и то, что пионы в Израиле не прижились, хотя из Европы были выписаны отборные луковицы. Но когда прошёл токсикоз, Двора со всей нерастраченной на Михаэля страстью взялась за розы, в чем достигла успехов на зависть всем соседкам и удивление родни.

Сортовые розы, да ещё в постоянно воюющей стране, были даже не роскошью, а чем-то просто сверхъестественным. Правдами и неправдами Двора доставала элитные саженцы, списывалась с селекционерами со всего Израиля и Европы, покупала растения и тряслась над каждым кустиком так, как никогда не тряслась над Нэтой. К счастью, девочка уродилась здоровой и спокойной, с редким пониманием своего незначительного места в жизни родителей.

Розы были капризны и давали своей хозяйке постоянную занятость: то Двора опрыскивала их медным купоросом от вредителей, то видя, как обугливаются от этого их листья, вручную собирала тлю, то заказывала в кибуцах козий помёт, потому что именно им в Ковно удобряли цветы, словом всё время была при деле.

Муж её хобби удивлялся, ему было обидно за предоставленную самой себе дочку и странно видеть, как всегда экономная жена переводит деньги на дерьмо, пусть и козье.  Удивлялся, но не запрещал. Он вообще никогда ничего Дворе не запрещал. Даже продолжать любить выдуманного Михаэля, о чём Москович узнал через пару лет после свадьбы, она сама ему рассказала. Двора в соглашательстве мужа видела безразличие, а он, напротив, делал это пусть и через силу, но от любви к ней. Впрочем, о любви в их доме тоже не было принято говорить, их отцы-торговцы сами со своими женами особенно не любезничали и детей к глупостям не приучили.

Но и увлечение дорогими цветами не помогало семье полностью освоить семейный бюджет – зарплата руководителя филиала банка была очень достойной, да и Двора периодически сдувала пыль с диплома и шла на пол дня каким-нибудь педагогическим консультантом, что тоже давало какую-никакую зарплату. Каждый месяц на их совместном счету оставалась вполне приличная сумма, которой распоряжался Москович.

Туда же легло и отцово наследство, поделенное между Дворой и её братом-киббуцником. Наследство свёкра делить было не с кем – старшая сестра её мужа погибла в Вильно, а старший брат получил бизнес, основанный старым Московичем и двориным отцом. К тому времени подпольный цех стал целым заводом по производству безалкогольных напитков и приносил стабильный доход. Его младшего брата семейное дело совсем не интересовало и он был вполне доволен воле отца, отписавшего производство старшему брату, а ценные бумаги – ему, банкиру.

Ценными бумагами Дворин свекор начал интересоваться ещё в Литве, вложившись в облигации Керен Каемет, покупавшей земли в подмандатной Палестине. Да и акции, купленные уже в Израиле были стоящими — распознав в тихом сыне хорошее банкирское чутьё, Москович-старший ни лиры не вкладывал, не посоветовавшись с отпрыском, и под конец своих дней сложил уникальный портфель акций, в котором были бумаги самых процветающих израильских монополистов. Вкупе с ежемесячными накоплениями Дворы и мужа, наследства отцов составляли солидное состояние.

«Понимаете, госпожа, очень солидное» — значительно выговаривал каждое слово адвокат, периодически сверля её испытующим взглядом из-под дорогих очков в золотой оправе. «Мой доверитель хотел, чтобы я изложил Вам его взгляд на возможности наилучшего размещения этих средств. Разумеется, он просил передать, что его советы не являются для Вас обязательными к исполнению, но Вы же понимаете, госпожа, что господин Москович был одним из лучших банковских специалистов Израиля, его консультациями пользовались очень значительные персоны», тут он сделал многозначительную паузу и показал пальцем в потолок, вот мол, какие значительные.

Сославшись на усталость Двора попросила адвоката перенести их встречу на следующий понедельник и снова позвала Игоря. Он опять не отозвался и она кряхтя поползла во двор, с твёрдым намерением нахала найти и уволить. Ей предстояло подумать об очень важных вещах, а присутствие в доме чужого мужика могло помешать, разозлить, сбить с мысли. Игорь был пятым работником, которого за последний год сменила Двора, её итак неангельский характер окончательно испортился после смерти Московича. Не то, чтобы так сильно горевала она по мужу – в жизни-то его не особенно страстно любила и совсем уж не мечтала разделить с ним последний вздох. Но оказавшись в статусе вдовы, Двора считала, что все должны сочувствовать ей, отвлекать, развлекать, угождать, утешать, делать всё, что положено перед  действительно скорбящими. Между тем, никто не стремился плясать вокруг Дворы ритуальные пляски, да кроме дочери и некому-то было, а дочь была так плотно занята перипетиями личной жизни, что и утрату отца не особенно заметила.

Дочь росла, как трава, полностью предоставленная самой себе и вот нате вам, выросла. Они с Шарон, видите ли, ждут ребёнка. То, что дочка уже два года всё свободное время проводит со своей компаньёншей,  Двора знала. Это было странно – ладно во время учёбы квартиру на двоих снимали, но вот учёба уже кончилась, а они всё не разлей вода. Как-то у врача встретила Двора старую знакомую, которая по линии мужа даже приходилась им непонятно дальней родственницей, так та про Нэтину подругу с таким пристрастием расспрашивала и так гадливенько при этом улыбалась, что Двора тогда уже подумала было с дочерью поговорить, да сперва забыла, а потом и вовсе Москович умер, свалив на Двору много разных дел. Стало совсем не до невесть откуда на её голову свалившейся Шарон.

Как-то не вязались странные выкрутасы Нэты с суммой её, Двориного состояния. Двора с детства знала, что деньги положено тратить на дело и на детей. Дитё, между тем, не нуждалось. Закончив архитектурный факультет Техниона, и пройдя практику в Париже, Нэта была востребованным и высокооплачиваемым архитектором, впрочем, как и её подружка. Они даже работали в одном бюро, но с разной специализацией.

К удивлению Дворы по части трат дочь была не в родителей – сколько ни зарабатывала, столько и тратила: дорогостоящая профессиональная литература, постоянное мотание по конференциям, зачастую за свой счёт, турпоездки, хорошая еда и всякие технические новинки, которые Нэта покупала, едва те попадали на израильские прилавки. Такие расходы не оставляли никакого шанса на накопление. Двору этому страшно возмущалась, не понимая, что это – то ли глупая безответственность, то ли наглая уверенность в солидном наследстве. Так или иначе, Двора решила, что пока она жива, своим состоянием распоряжаться будет сама, не делясь с дочкой, а вот как отправится вслед за Московичем – всё Нэте.

Дела, в которое можно было вложить неожиданные средства, у Дворы тоже не было.  К тому же она даже и не собиралась выполнять то, что обещала занудливому адвокату – разбираться с мужниными советами по размещению капитала, ей казалось, что со всеми этими акциями-котировками-биржами и прочим, разобраться мог только такой сухарь, как Москович, для её же творческой натуры надо найти более достойное применение.

Уволив-таки помощника,  Двора неделями сидела дома и прикидывала, что бы такого с деньгами совершить великого, или хотя бы выгодного. Фантазии её были совсем нескромными, даже о парке роз имени себя мечтала, да вот незадача — её уже обскакали Ротшильды, в честь которых благодарные жители высадили роскошный сад в Зихрон Яакове. А тут попалась на глаза очередная статья Михаэля, и всё стало на свои места.

Она вспомнила, с каким страстным блеском в глазах тот в дни юности рассуждал о ценности каждого гроша в деле построения собственного государства. Тогда деньги нужны были конкретно для покупки оружия, теперь же этим централизованно занималась Армия Обороны Израиля, но Двора была уверена, что такой великий человек, как Михаэль точно подскажет ей наилучший способ траты средств, который послужит великому делу, прославит её и обратит к ней благодарный взгляд самого Михаэля.

В редакции газеты категорически отказались сообщить его адрес, ссылаясь на правила конфиденциальности и чего-то там ещё, но предложили писать на их адрес, с пометкой «Для Михаэля Л.». Продумав ещё пару дней, она собралась с духом и написала. Конечно в том письме и слова не было про деньги и её амбициозные планы, скорее общепринятые фразы вежливости, щедро приправленные восторгами его героическим жизненным путём и эпистолярным талантом.

По её расчёту, ответ должен был прийти через неделю, то есть в следующий вторник. Но его не было ни в ту среду, ни в четверг, ни десять дней спустя. От огорчения Двора перестала выходить даже в сад — за розами, как умел, ухаживал очередной безрукий «идьёт», а она целыми днями сидела в ночной рубашке, одна  в полумраке комнаты.  Дочь иногда забегала, но видя настроение матери, к тому разговору о ребёнке не возвращалась, а та каждый раз забывала спросить, кто именно в их дурдоме беременный, Нэта или Шарон.

Отчаявшись дождаться ответа, Двора винила себя за инициативу, не понимая, как могла быть столь самонадеянной, чтобы ожидать письма от самого Михаэля. Понятно ведь, что человек очень занят: выступление перед солдатами ЦАХАЛа, лекции по приглашению разных клубов, написание статей, а может быть он даже над книгой работает. А тут она со своей писулькой! Глупо и безрассудно, Москович бы этого точно не одобрил. Был бы жив муж, он хотя бы поддержал, он всегда подбадривал её в разных неприятных ситуациях, даже если она сама была виновата.

Как-то раньше она не предавала этому особого внимания, а теперь замечала, что ей не хватает его поддержки. Ей вообще не хватало многого из того, что абсолютно не заметно и не ожидая похвалы делал для неё Москович. Оказалось, что он оградил её не только от финансовых забот, но и от многих проблем и хлопот, из которых состоит обычная жизнь. Она стала задумываться, как он успевал это, при своей-то занятости высокопоставленного служащего, и почему он это делал, ведь вполне мог свалить на неё.

Отсутствие ответа от Михаэля отвлекало её от этих мыслей и переключало на самоедские думы о том, что же неправильного было в её письме к нему. Может быть, она была слишком настойчива в проявлении своего интереса? Может, недостаточно восторгалась им?

Так и не найдя ответов Двора впала в жуткую меланхолию, уволила очередного «идьёта» и потребовала от агентства, чтобы  на сей раз подобрали ей аккуратную и исполнительную работницу. Тем предстояло найти кандидатку не молодую, чтоб дури в голове не было и отлучек на аборты не требовалось, и не слишком старую, чтоб силы были не только на помощь по дому, но и на сад с розами.  И чтобы непременно из Украины, дескать, тамошние женщины не так заносчивы, как полячки, зато куда хозяйственнее.

Как ни странно, весточки от Михаэля Двора дождалась раньше, чем новую работницу. Примерно через три недели после её злополучного письма, за которое она не переставала себя корить, позвонил телефон и незнакомый прокуренный голос вполне буднично спросил: «Хавэр Битэ?». Двора обмерла и лишь усилием воли удержалась на ногах. Не рассчитывая на свои силы, она аккуратненько приземлилась на стоящий на расстоянии телефонного шнура стул.

«Битэ» был её позывным в Ха-Шомеровской юности. У всех в отряде были подпольные клички, а Двора хоть и членом отряда не числилась, но так часто путалась у них под ногами, что тоже удостоилась.  Над кличкой для неё трудились не сильно, просто перевели на литовский значение её древнееврейского имени, а так как Двора на иврите «пчела», то литовское Bite и стало её позывным. Словом Хавэр (товарищ) обращались там ко всем присутствующим, вне зависимости от пола. Сочетание слов товарищ и пчела было довольно странным, а помноженное на её отнюдь не изящное телосложение и застенчивую медлительность оно становилось просто комичным, но девушка терпела, ведь кличку придумал Сам Михаэль.

Михаэль тогда  был увлечён Таней, высокой и светловолосой российской еврейкой, семью которой несколько лет назад занесло в эти края. У неё был довольно неприятный акцент, но ровные белые зубы, которые она ежеминутно обнажала в через чур откровенных улыбках. Вся её внешность была такая призывная, движения столь сильными и уверенными, а смех заразительным, что никто из ребят не мог отвести от неё взгляд.  Девчонки тоже смотрели во все глаза, как на Таню, так и за направлением взглядов своих парней.

Вот, увлекая Таню в рощу, Михаэль и споткнулся о прислонившуюся к рябине Двору. Двора всегда становилась чуть поотдаль,  так ей было удобнее – и внешность её неуклюжая казалась менее заметной, и не надо было ничего говорить, можно было просто слушать и наблюдать. Из уважения к её старшему брату, Двору не прогоняли, но и в серьёзные дела не посвящали, стоит там себе и стоит. А тут, на резвом пути в рощу, Михаэль чуть не впечатал её в дерево, подумал про себя «вот колода!», но Таня, как обычно громко рассмеявшись, за руку утянула его от неизбежного столкновения с Дворой .

На пути к спешной радости у парня даже возникла великодушная мысль, что надо бы колоду как-то назвать, что он и сделал вернувшись из рощи минут через двадцать изрядно потрепанным, но вполне довольным. Ни эти обстоятельства, ни нелепость клички не омрачили Дворину радость, главное – её заметил и отметил Михаэль. А о большем она тогда и не мечтала.

Мечтать о большем она стала лишь когда то самое «большее» познала, оказавшись наедине с законным мужем. Он стал её первым мужчиной, хотя даже по самым пуританским меркам девой она была довольно старой. О романе до свадьбы речи быть не могло, она надеялась, что с переездом в Палестину отец позволит хоть минимальное послабление режима, да какое там! Ей полагалось получить хорошее, по мнению родителя, образование и до замужества даже не думать о глупостях.

Право устраивать замужество дочери отец присвоил себе, но в первые, после переезда годы у него руки не доходили воспользоваться самим же придуманным правом, как-то не до того было. Он бы и дальше об этом не думал, но как-то воспользовавшись его милостивым расположением духа, жена замолвила за дочку слово, намекнув, что как бы не было хуже, не дай Б-г не успеет родить.

Деловым чутьём торговец понял, что товар пропадает, а тут так удачно сын партнёра Московича закончил учёбу и поступил на службу в банк. Получалось, что при таком союзе и на хлопотах по поиску жениха можно было сэкономить и капиталы объединить. Дело было решено довольно быстро, тем паче, что молодому Московичу Двора, как ни странно, очень понравилась.

Его привлекала её несуетливость, рассудительность и очень на его взгляд женственная внешность. Радовало и наличие «приличного» образования, педагог не инженерка какая-то, будет детей учить, а не по стройкам с мужиками прыгать и папиросу мусолить — на таких к0заков он в Технионе насмотрелся. Дворе жених был симпатичен исключительно интересом к ней, больших достоинств в нём она не замечала. Да, отнюдь не урод, хоть с Михаэлем, конечно, и не сравниться, не глупый,  хотя, опять же, до остроумия Михаэля ему было ох, как далеко. Воспитанный, хорошо образованный, но какой-то скованный, тихий.

Мама говорила, да и по всему было видно, что в карьере он далеко пойдёт. Даже и не из-за амбиций, а по причине аккуратного упорства и данного отцом наказа: «мы на этой земле чужаки, пробиваться должны, как сорняк из-под камня, а иначе уйдём в этот жидкий песок, никто и не заметит, что были здесь такие Московичи». Ещё он был тактичен и немногословен, но эти благодетели Двору только раздражали, очень уж далеки они были от набора качеств эталонного Михаэля. Короче, симпатия у неё к папиному избраннику была, на брак  конечно чувства не тянули, да кто её спрашивал. Мама была безмерно рада, считая, что дочкина судьба устраивается неожиданно удачно, отец был уверен в выгодности предприятия, жених сиял, а Михаэль был так недостижим, что и думать не стоило.

Но и выйдя замуж Двора думала о нём, и думала куда чаще, чем это позволительно замужней женщине. Она и в приятные минуты представляла себе «интересно, а как бы это было с Ним?» или «а что Михаэль бы об этом сказал?», а уж во время ссор мысли о том, что с таким, как Михаэль всё было бы совсем иначе — просто не оставляли её. «С таким как», а не с самим Михаэлем – она думала оттого, что даже в мечтах понимала, что самому Михаэлю до неё не могло быть никакого дела, но она была согласна на бледную копию, на дешёвую подделку предмета своего обожания.

О самом Михаэле она мечтала только в очень потаенных женских фантазиях. Вот там в её альков по ночам пробирался он сам, а она в полумраке была так незаметна и на всё согласна, что он подходил к ней не колеблясь и уходил потом во тьму, а всё, что было между ними оставалось с ней. Досаду за несбыточность фантазий она несла  мужу, в их реальную жизнь, несла пренебрежением, отсутствием заботы, а иногда даже явной грубостью. Провоцировала его на то, чтобы он сорвался, наорал, а может даже и ударил. Однажды она видела, как Михаэль поднял руку на свою подружку, уже следующую, после Тани, Двора его совсем за это не осудила, ей, напротив, это показалось проявлением темперамента, страсти и ещё каких-то сильных чувств, о которых она тогда понятия не имела, но мечтала.

Теперь она ждала такой реакции от мужа и всячески его к тому подзадоривала, а когда не добивалась желаемого, злилась, впадая в тоску от собственного бессилия.  Как-то после очередной бесплодной ссоры она вывалила Московичу всё, и о Михаэле и о том, что с ним, мужем, она исключительно от безвыходности и какой Михаэль герой, а он тюфяк. Много чего ещё такого она мужу наговорила, отчего и самой потом было не по себе, но тогда как будто под ребро кто толкал, не могла остановиться.

Москович  после того разговора ушёл в себя и многие месяцы общался с женой только по бытовым вопросам, потом постепенно всё начало налаживаться, входить в привычную спокойную колею, и прожили они вместе ещё двадцать лет до самой его смерти, но что-то в нём с того раза изменилось. Он старался позже приходить домой, как можно чаще отлучаться в деловые поездки, из которых непременно привозил жене подарки.  Находясь дома, он всё больше времени проводил за письменным столом, что-то писал в свои тетрадки и делал это так тихо, что непонятно было, дома ли он вообще. По всем признакам выходило, что у мужа роман на стороне. И как неприятно было Дворе это осознавать, но виноватой в таком положении вещей получалась она сама.

Тогда она впервые подумала о том, что не так-то он плох, её муж. И если они разведутся, то он станет завидным женихом, с образованием, манерам и карьерой, а она останется никому ненужной тетёхой, да ещё и с прицепом в виде вечно сопливой Нэтки. Отец, понятное дело, во всём обвинит её, копейки не даст, а то и вовсе на порог не пустит, крутись, мол, как хочешь. Но жутковатый сценарий, придуманный Дворой никакого развития не получил, развода не последовало, муж был по-прежнему вежлив и не подавал никаких признаков бракокрушения, со временем Двора успокоилась.

Много лет спустя, уже когда он болел, она спросила его, отчего он тогда так переменился к ней и чем были вызваны его столь частые отлучки. Ответ мужа застал Двору врасплох, она ожидала чего угодно, только не этого. Оказывается, много и трудно размышляя тогда о том, что сказала ему жена о своей несбыточной любви к другому мужчине, он, муж, пришёл к выводу, что является дармоедом её жизни. В его представлении она вполне могла покорить какого-то там Михаэля и быть с ним счастливой: она красива, Михаэль наверняка тоже, она незаурядная личность,  тот – герой, всё сходилось и только он, абсолютно обыкновенный, ничем не примечательный Москович стоял на пути великолепного союза.

Он знал, что по-хорошему должен был бы найти этого Михаэля, тем более, что слышал, что тот здесь, в Израиле, и посодействовать их скорейшему воссоединению с Дворой. Но ревность, чувство собственничества, а попросту говоря любовь, никак не позволяли ему поступить столь порядочно и великодушно. Москович корил себя за слабость и малодушие и старался использовать любую возможность, чтобы как можно реже попадаться на глаза страдающей жене. Он надеялся, что будучи отличным заботливым мужем и хорошим отцом он когда-нибудь своей преданностью заслужит её любовь и тогда она не будет страдать, а он будет самым счастливым человеком на свете. Это и была его цель, а высоченный карьерный рост и состояние, по крупицам с разных сторон собранное и приумноженное – были всего лишь средством для завоевания сердца жены.

Двора тогда сказанное мужем выслушала, сразу поняла, что это самое важное из всего слышанного ею за жизнь, но это было так значимо и неожиданно тяжело, что требовало более подробных размышлений, а на них-то времени и не было. Состояние мужа ухудшалось с каждым днём, да и она в последние годы чувствовала себя совсем старухой, её жизнь заменили бессмысленные мечты, а его здоровье съело беспричинное чувство вины. Она так устала от всей этой несбывшейся жизни, что даже на розы уже не было сил, где уж там анализировать сложные чувства.

Опять же, это история с дочкой. Правда Двора не уподоблялась другим мамашам, недовольным своими детьми, которые ныли «когда же я её/его проглядела?». Она-то как педагог знала, что Нэту они проглядеть не могли, потому что на неё просто не глядели. Нет, конечно же, ребенок был сыт, одет-обут, обучен, на кружки всякие отправлен, воспитан и умыт, но сердца родителей, живущих в зазеркалье, согреть девочку не могли.

И вот, когда заболел отец, для дочери оказались важнее собственные дела, а когда мать и вовсе овдовела, то вместо того, чтобы за ней ухаживать,  она вывалила ей на голову подробности своей личной жизни. Ладно, мстительно думала Двора, что посеешь, то и пожнёшь, и представляла себе, с какой удовольствием расскажет непутёвой дочке как распорядилась наследством её дедов, если конечно Михаэль всё же соизволит ответить на её письмо. И вот на тебе, когда уже не чаяла дождаться, «Хавэр Битэ?».

Голос Михаэля звучал так уверенно, будто он и не представлял себе, что может позвонить не туда, или вообще попасть туда, где его не ждали. Услышав Дворино робкое блеяние, немедля перехватил инициативу разговора. Он был ей явно рад, отчего дворина неуверенность лишь возросла, он же в приподнятом настроении начал рассказывать о себе.

Двора знала, что известный ей Ха-Шомер с годами преобразовался в Хагану, а в 1948 году, после основания Государства Хагана стала основанием молодой Армии Обороны Израиля, это не было новостью. Но по рассказам Михаэля выходило, что он не просто присутствовал при всех этих эпохальных событиях, но и самым активным образом участвовал в них. Как-то некстати вспомнила Двора в этот момент взрыв иерусалимской гостиницы Кинг Дэвид и то, что несмотря на активные попытки Хаганы спихнуть гибель более девяноста человек, в том числе евреев, на «конкурирующую» организацию Эцель,  всё было шито белыми нитками.

Конечно, романтический флер борьбы за освобождение исторической родины укутывал эти «подвиги» плотным туманом, но многие евреи таких действий не понимали и осуждали. И Москович хагановцев иначе, как террористами не называл. Было странно, что с юности знакомый ей человек мог оказаться участником столь страшных, но значимых дел. В какой-то момент своих героических повествований Михаэль вдруг осёкся, сказал, что всё это не для телефона, да и из редакции ему говорить неудобно, а в тель-авивской конуре, которую он снимает, телефона нет, и не предвидится.

Выпалив это он абсолютно неожиданно для Дворы предложил приехать к ней в Хайфу. «Посидим, поговорим, как в старые добрые времена в Ковно» сказал он.  Двора с раздражением заметила про себя, что в те «старые и добрые» он с ней не то, что не сидел, но даже и не стоял рядом, за исключением дурацкой истории, когда с очередной девкой в кусты несся сломя голову, так что чуть с ног её не сбил. Вслух же сказала, что будет ему рада и любезно поинтересовалась, что бы он хотел у неё покушать с дороги. В этот момент он изумил её, ответив в том духе, что в его холостятской берлоге и заплесневелая корка – деликатес, а потому жрёт он всё, даже гвозди, лишь бы прямые были. Кумир, жрущий гвозди с плесневелой коркой в комплект девичьих грёз не входил, и Двора отчётливо поняла, что Михаэль удивит её ещё не раз и вряд ли удивления будут приятными.

Теперь она мало понимала возможное развитие их предстоящей беседы, ведь из телефонного монолога явствовало, что после того, как сформировался ЦАХАЛь Михаэль по идейным, или каким-то там ещё соображениям ушёл на вольные хлеба. Соответственно, щедрое пожертвование, которое она приготовила на его очередную борьбу за сионистские идеалы вроде бы автору газетных статеек и не к чему. «Надо бы завтра спросить адвоката, сколько стоит та газета. Ведь бывает же, что продают целую газету, со всем издательством и прочим составляющими» -подумала Двора засыпая. Она была застигнута врасплох этим звонком, растревожена и утомлена самим разговором, всё это требовало времени на размышление, а его как обычно не было.

На следующее утро Двора проснулась неожиданно бодрой, мысль о покупке газеты к ней больше не возвращалась, разве что попросить у новой помощницы принести сегодняшний номер, но остро захотелось купить новое платье, красивую скатерть и каких-нибудь лакомств, к столу. Поход по магазинам закончился около двенадцати, когда магазины закрываются на долгий полуденный перерыв, а то, пожалуй, ещё пару часов она бы по ним погуляла.

Абсолютно неожиданно для покупательницы, к платью приложились туфли, да ещё на каблуке, коих Двора уже лет десять не носила, а ещё комплект парадного белья. Эта покупка Двору особенно озадачила. Во-первых, никогда до этого она не покупала белье комплектом, попадутся нормальные штаны – брала штаны и по нескольку пар одинаковых, на лето – тонкий трикотаж, на зиму — фланель. Лифчик покупался реже и всегда один, потому что его предшественник был в вполне ещё в сносном состоянии, и вообще, кто там под кофтой видит. А тут на глаза попался изумительный комплект: атласные трусы, уже и куда короче, чем обычно и лифчик из того же материала, с тем же узором, на тонких бретельках.

Вернувшись домой Двора в первую очередь захотела рассмотреть именно бельевую покупку. Не то, что бы она раньше таких вещей в магазинах не видела, но как-то к себе не примеряла, непрактично, да и незачем такое. Лифчик был элегантным, прямо целый бюстгальтер, трусы тоже красивые, но было абсолютно понятно, что к обычной, повседневной жизни такое неприменимо, будет элементарно неудобно, да и откровенно говоря, тесновато. Всё это Двора заметила ещё в магазине и тем более удивлялась, как при своей практичности отважилась на столь бесполезную и, между прочим, недешевую покупку. Мысль о том, что женщина она весьма состоятельная, даже может себе позволить и в Париж за шанелью слетать она тут же прогнала, мол, потому я и состоятельная, что никогда в жизни себе такого не позволяла, а теперь уж начинать поздно и глупо.

Следующие два дня прошли в столовых  хлопотах. В готовке Двора была не сильна, да и понятия не имела, о том, что едят герои. Её покойный муж ел любую гадость, состряпанную в ближайшей к ним кулинарии, с детства любил консервы, а уж если Двора соизволяла и готовила сама – был просто счастлив. И надо-то для этого было немного, куриный бульон или борщ сварить, куриные пульки пожарить, язык отварить. Но то Москович, а это Михаэль! В знакомой кондитерской Двора заказала пирог, максимально похожий на домашний,  новую работницу сгоняла на рынок, в магазин, и подрядила готовить сразу несколько главных блюд. Сама взялась за закуски.

К назначенному часу дом пропах ароматами вкусной еды и сверкал отмытым в уксусе хрусталём. Кружевная скатерть очень украшала стол, а новые трусы больно впивались в бока хозяйки. Двора была хороша, платье удачно утягивало её фигуру, скрывала излишние подробности и подчеркивала бёдра, а сжатая тисками бюстгальтера грудь поднималась над всем этим великолепием, делая хозяйку статной.  О высоком росте позаботились каблуки, и выглядела Двора во всей этой сбруе очень даже неплохо, хотя и совсем не комфортно.

Двора отперла дверь и, приготовившись по звонку крикнуть «открыто» уселась в кресло и приняла грациозную позу. Вскоре, к таким позам непривычная она решила что-то подправить на столе, в этот момент без никаких звонков, но с залихватским рявком «Хавэр Бите, смирррррно!» в гостиную ввалился герой. Увидев беззащитный Дворин тыл, он по-хозяйски лапнул её за бёдра и чмокнул куда-то в плечо. От такого панибратства Двора оторопела, но взяла себя в руки и развернувшись в более удобную позу разглядывала героя.

Он был изрядно потрёпан жизнью, бывший красавчик Михаэль. На фоне нынешней худобы его высокий рост казался нелепым, рыжеватые кудри выцвели и поредели, местами торчали клочковатыми пучками так, как будто стригся он сам, щеки впали, кадык же, напротив, выпирал. Он был одет столь небрежно и несвеже, что Двора вмиг осознала всю тщетность своих потуг и нелепость нынешнего вида. Всего  четыре часа вечера, а она в вечернем кремпленовом платье, на каблуках, в бесконечно неудобном и, положа руку на сердце, шлюшном белье, вся такая нарочитая и синтетическая. Он же вот какой, простой и естественный, нестираная рубаха-парень.

Ей было очень неудобно и за свой неуместный вид и за критический взгляд на служаку, ведь такие как он воевали за независимость страны, а она оценивает его внешность. Дальше ещё хуже, предстояло оценить сами подвиги. Но в промежутках между историями, одна из которых было фантастичнее другой, он ещё и ел, а уж это зрелище было совсем малоприятным. Он хватал пищу, как бездомная собака и ему было явно все равно, яства ли перед ним два дня готовленные или отбросы. Параллельно с этим он говорил, куски падали изо рта, он их подбирал и запихивал обратно, в уже полный следующей порцией рот. А когда его жёлтые протабаченые зубы впились в белый бочок так трепетно обожаемой Московичем курочки, Дворе стало не по себе.

Она вдруг почувствовала, что впервые в жизни изменила мужу. Для чужого мужчины она накрыла стол, для него же обтянула столь желанные мужем места фривольными тряпками и чего уж там, была готова и на большее. Нет, конечно, теперь ей уже стыдно за эти мысли, но ведь думала же она об этом! И сегодня думала и вчера, и двадцать лет назад в супружеской кровати лёжа думала. Как с этой виной жить дальше ещё лишь предстояло разобраться. Михаэль, между тем, тарахтел как какой-то им же описываемый пулемёт. Периодически в повествовании проскакивали женские имена, явно бывших подружек, ибо в молодости овдовев, он действительно больше не женился, но и монахом не жил.

Озвучиваемые имена указывали на то, что этнографические особенности новой страны молодой поселенец изучал половым путём.  Двору, всю жизнь прожившую с одним мужчиной, это покоробило. «Наверно из-за таких вот самцов наши девочки разочаровываются в мужчинах и начинают себе придумывать непонятно чего», подумала она, вспомнив Нэту. Уже сытый и даже немного хмельной гость расстегнул рубашку на три пуговицы и продолжал вещать, сопровождая повествование широкими жестами обоих рук, которые то изображали вражеский самолёт, одним крылом запихивая в рот солёный огурец, то уже раз в четвертый нажимали на гашетку того самого пулемета.

От тощей ключицы под рубашку уползал неровный шрам. Шрам  был какой-то неопрятный и этим гармонировал с несвежим воротником рубашки. К удивлению Дворы она не видела в этой боевой отметине ничего мужественного, напротив, весь изрядно потрёпанный образ вояки вызывал в ней воспоминания о Московиче.

Муж был всегда аккуратен, чисто вымыт, гладко выбрит, приятно пах – каждый раз отправляясь на международную конференцию по банковскому делу, а то и просто на семинары или в командировки он привозил ей роскошный флакон французских духов и себе одеколон той же марки. Тогда она потешалась над этой его манерой парных подарков, ибо считала страшным мещанством  всю эту романтику двух фарфоровых голубков и прочую комодную символику счастливого союза. Сейчас, вдыхая смесь дешёвого курева и несвежей одежды, она пыталась вспомнить запах мужа. Это было в высшей мере удивительно, ведь там, в юности, она старалась как можно ближе подойти к Михаэлю, чтобы вдохнуть  именно этот запах бесшабашного мужества, а теперь он её раздражал.

Михаэль продолжал говорить, порой через  чур громко и не стесняясь употреблять не в меру крепкие выражения, а она думала о том, что когда он уйдёт она обязательно пороется в шкафчике над ванной. Там должны были остаться хоть пустые флакончики от одеколонов Московича, они ведь редко что-либо выбрасывали, и тогда она сможет вспомнить тот запах и сравнить с этим, сегодняшним.

Пока она размышляла, ухо вдруг резануло слово «Патрия», связанные с этим ассоциации заставили прислушаться. Как многолетний житель Хайфы , она в подробностях знала жуткую историю этого судна, в ноябре 1940-го года подорванного Хаганой, что привело к гибели более чем двухсот пятидесяти еврейских беженцев из Европы. И что она слышала сейчас? Кумир её молодости, красавец-герой Михаэль, предмет её не совсем уж невинных мечтаний, был к этому не просто причастен, а являлся непосредственным исполнителем!

Затылок неприятно сжало, подползал очередной приступ мигрени. Вместо того, чтобы намекнуть загостившемуся собеседнику о позднем часе, она сосредоточенно вслушалась в его клочковатую речь. Насколько чётко, пусть и излишне эмоционально, Михаэль излагал свои мысли в газете, настолько сумбурным было его устное повествование. Внимание отвлекала и слюна, собиравшаяся в левом углу рассказчика, которую тот периодически вытирал ребром ладони. Тем не менее, пробираясь через частокол междометий, мусорных и зачастую нецензурных слов, Двора к своему ужасу понимала, что в той трагедии он не только себя не винит, но считает совершенное подвигом, как же – они рисковали своей жизнью.

«Своей?»- не выдержала Двора. «Это своей жизнью вы молодые, здоровые кабаны рисковали?!» почти закричала она. Ей захотелось сказать очень многое, о многомесячных морских мытарствах еврейских беженцев из Праги, Данцига и Вены, среди которых была семья её двоюродной сестры, о том, что когда несчастные причалив в Хайфе думали, что их скитания закончены, а британские власти решили от греха подальше отправить их на чертовы кулички, на Маврикий или ещё куда подальше. Отчаявшиеся люди не знали, что и думать, а тут на тебе – еврейские «герои» подрывают корабль, потому что хотели, видите-ли, только попугать захватчиков и испортить двигатели, да не рассчитали и пробили дно огромного корабля. И что именно британские солдаты и полицейские делали всё, что бы спасти тонущих, а «герои» в этот момент отсиживались по своим явочным норам, как навредившие крысы. И что это надо быть абсолютно бесчувственным скотом, чтобы  говорить, что погибла всего лишь десятая часть пассажиров, что всё это делалось с благой целью помешать британцам депортировать беженцев и т.д. А главное, что она дура, всю жизнь мечтавшая о человеке, которого выдумала, не замечала того, который был рядом с ней и для неё.

Много ещё злых слов толпилось в её горле, но, не успев вымолвить и половины, она почувствовала, что боль, ранее сжавшая затылок теперь оглушила уши и обездвижила язык. На мгновение подступило сладковатое головокружение и туман растворил в себе Михаэля, пробитый корабль, Ха-Шомеровский лагерь под Ковно и беременную Шарон.

«Или всё-таки беременна Нэта?»,  об этом Двора размышляла уже на следующий день, очнувшись в привычном полумраке сырого по осени дома. Чем кончились вчерашние посиделки она помнила не вполне. Судя по батарее пузырьков на прикроватной тумбочке, Михаэль вызывал неотложку, да и какая уже разница, жива и ладно. Дворе никогда в жизни не приходилось испытывать похмелье в физическом смысле, но то, что творилась у неё на душе по описанию казалось вполне сопоставимым. Настроение было премрачным, а думая о Михаэле Двора мысленно переходила на родной идиш, причём на самую его фолклорно-подворотную часть.

В кухне звякала моющаяся посуда, наверно пришла новая помощница. Двора никак не могла вспомнить, как ту зовут, и крикнула первое, что ей показалось хоть сколько подходящим: «Бокер тов!». Однако вместо крика получилось шипение с присвистом, голос не повиновался. Подождав, пока воду на кухне выключат, Двора смахнула с тумбочки пару пузырьков и тотчас на звук прибежала дочка. Оказывается, она провела рядом с матерью всю ночь и теперь хозяйничала на кухне, сочиняя им завтрак.

Панику подняла соседка, увидев у дома Московичей карету скорой помощи она позвонила Нэте и та тотчас принеслась, благо жили они с Шарон неподалёку. Двора, не смотря на ранний вечер, к тому времени спала, обколотая успокоительными. Врачи уверили Нэту, что всем очень повезло, что обошлось «всего лишь» гипертоническим кризом, потому что сначала они подозревали инсульт. В  любом случае, больной полагалось обеспечить полный покой, ибо такой приступ на фоне истощенной в последнее время нервной системы грозил большими неприятностями.

Нэта понимала, что разговор с мамой опять откладывается, что было очень некстати – они с Шарон получили приглашение на работу в Лондон, контракты были подписаны, и уже оформлялись рабочие визы. От Дворы ожидалось не столько понимание, по поводу чего Нэта не сильно обольщалась, сколько финансовое участие. Устав от пристального внимание к своей личной жизни молодые женщины подумывали о том, чтобы остаться в Европе навсегда, да и скорое рождение ребёнка требовало более тщательного обустройства на новом месте.

К удивлению Нэты, Двора сама завела этот разговор сразу после завтрака. Она была слаба после вчерашнего, сама спросила дочь, что творится в их с Шарон жизни, отстранённо выслушала неподробные ответы и оживилась, только когда Нэта рассказала о предстоящей поездке. Дочь не сказала, что они планируют эмигрировать, речь шла лишь о длительной командировке, но Двора сама поняла, что долго её не увидит. «Так мне и надо», сказала она, «Отцу ты бы такого не сделала». Нэта пыталась объяснить, что это не ей и не отцу, что это их с Шарон жизнь, но Двора оставшись при своём мнении, уже ушла в тяжелые размышления с Нэтой не связанные. На вопрос дочери поможет ли она финансово Двора ответила утвердительно, попросив лишь перенести этот разговор на пару дней и опустить жалюзи – ей снова захотелось спать.

Уже пришла новая работница и проводив Нэту начала прибирать остатки вчерашнего пиршества. Проснувшись около полудня Двора попросила крепкого черного чаю с двумя ложками и сахара и тетрадь с полки лишних вещей. Она вспомнила о ней ещё вчера, во время бравурных громыханий Михаэля о его романтических подвигах. Ей вдруг стало интересно, что за амурные истории мелькнули в мужниных записях, неужели и Москович был таким же кобелём. Она была разочарована не только кумиром молодости, но и собой, старой дурой, поэтому разочарование в порядочности мужа было бы сейчас очень кстати, как говорится – до кучи.

После долгого копания на полке тетрадь была найдена в самом странном, по мнению домработницы, месте – под новой фарфоровой супницей, стоящей в шкафу вероятно со времен царя Гороха. Получив заветную тетрадь, Двора работницу спешно проводила и принялась за чтение.

Это не был дневник, ни одной даты в тетради не было. Просто мысли, не связанные между собой, записанные в разное время, в разном настроении и разными ручками, общим в них было одно – почти все записи были… о ней.  Только имена разные, то он называл её Пчёлкой, то Птичкой, иногда, когда описывал неприятные моменты – по имени, Дворой, но чаще всего – девочкой. Это её-то, восьмидесятикилограммовую – девочкой!

Нет, он точно не писал о пожилой тётке, сто лет не бывавшей в парикмахерской, в бесформенном гамаке лифчика и застиранной ночнушке. Он писал о птичке, которую впервые увидел четырнадцатилетним пареньком ещё в Ковно, птичке, которая влетела в дом его отца, чтобы передать отцову партнёру, своему папе какую-то незначительную просьбу от мамы. Сколько раз он потом ей описывал эту встречу, она же никак вспомнить не могла – ещё бы, заметила бы она такую малявку, когда у неё был Михаэль! Ну, не совсем у неё, но ведь был же.

Судя по записям, муж не видел Двору ленивой, брюзжащей и давно потерявшей смысл жизни. Такие проявления он оправдывал её личной драмой, тонкой натурой, сложной судьбой. В какой-то момент, ещё в начале чтения, Двора горько усмехнулась и подумала, что Московичу надо было учиться на адвоката – в руках лежала пухлая тетрадь алиби её коровьего существования. О том, что её существование было коровьем Двора и раньше-то подозревала, бессмысленно пережёвывая одну и туже жвачку будней, но после встречи с Михаэлем и фиаско с дочерью она уверилась окончательно. Однако, по версии мужа вся её жизнь была сплошной миссией – она являлась смыслом его, Лейба, жизни.

Оказывается, именно ей он обязан своей карьерой. Ей, а не данному отцом образованию и собственному упорству. Она, видите ли, давала ему бесценные советы и была его талисманом. С советами странно получилось, была у Московича такая привычка по утрам читать за кофе газеты, а по вечерам за ужином обсуждать с ней работу. Она, если честно, не очень-то и слушала, но выговариваться ему не мешала, а он, проговаривая ту или иную ситуацию, обычно сам находил правильное решение. Оказывается эти, самостоятельно найденные решения он принимал за советы жены, считая её очень мудрой. А ещё иногда до утреннего кофепития муж просил Двору погладить ему сорочку. Двору это раздражало, она знала, что заблаговременно приготовленную рубашку муж всегда мог найти в шкафу, как в шифоньере её мамы рубашку находил отец, и эти просьбы дополнительной глажки казались ей капризом. Оказывается, только что выглаженная рубашка была для Лейба счастливым знаком. Когда-то так совпало, что в свеженаглаженной сорочке он смог добиться утверждения важного предложения и с той поры он решил, что у жены лёгкая рука, а вышедшая из под этой руки рубашка, стало быть, талисман. И вообще, вся она, Двора, один сплошной талисман.

Услышь она такие слова в свой адрес, приняла бы за грубую лесть и крепко бы призадумалась, с чего бы это, какая в ней корысть. В этом же случае грешить было не на кого – льстец был мёртв, да и писал явно для себя, не на показ. Оставалось верить, но поверить в прочитанное было уж слишком мучительно. К тому же после давешнего приступа Дворе постоянно хотелось спать, впервые в жизни ей прописали лекарства для постоянного применения, кроме гипертонических там были и успокоительные. Сонное состояние осенней мухи было ей досадно, но лекарств она не оставляла, перекладывая на них часть своих жизненных огорчений.

Они, эти маленькие жёлтые таблетки остались ей единственным утешением старости: Москович злокозненно умер, оставив наедине с пустопорожним чучелом Михаэля, ненужными деньгами и смущающими откровениями; дочь сбегает за тридевять земель; внук или внучка родится невесть где и не понянчишь. Жить, в общем-то, незачем, а придётся, Двора была из породы долгожителей, что в её нынешнем положении казалось проклятием. Родители прожили до восьмидесяти с хвостиком, а ей-то всего шестьдесят два. Так странно было впервые за многие годы подумать о своем возрасте «ещё», Лейб обычно говорил «я старый пень, а ты у меня ещё молоденькая», но она-то давно себя списала. Теперь же выходило, что валяться ей в списанном виде на свалке жизни лет ещё двадцать и корить в этом кроме себя некого.

Ближайший месяц обещал быть хлопотным: предстояло переоформить мужнину пенсию, разобраться, как лучше распорядится средствами, позвать на обед Шарон и пусть запоздало, но постараться с ней поладить, раз уж дочери она так дорога. Нэте, опять же, надо помочь – пусть берет сколько надо, много ли ей, Дворе, нужно. А самое главное – через несколько дней шлошим (тридцать дней со дня похорон) её Лейба, надо думать про камень и если ещё неделю назад она бы об этом вовсе не беспокоилась, то сейчас это дело казалось ей первостепенным. Одним камнем Дворе предстояло выразить столько незначительных раньше чувств, что голова начинала болеть и снова хотелось спать. Тетрадка теперь поселилась на её прикроватной тумбочке и уже никогда не вернётся на полку лишних вещей, Двора с ней как бы поменялась местами. Ещё оставались розы, о них тоже надо будет позаботиться, но это потом. После.

Мириам Залманович

4 комментария

  1. Alex:

    Талантливо написано. Спасибо.

  2. Ситизен:

    Хороший рассказ и грамотно написано.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вам также может быть интересно...

С наступающим праздником Шавуот — праздником дарования Торы

Читать далее →