Мириам Залманович: Бабушкины слёзы Мириам Залманович: Бабушкины слёзы
Загружается...
Вы здесь:  Главная  >  Авторские колонки  >  Авторская колонка Мириам Залманович  >  Данная статья

Мириам Залманович: Бабушкины слёзы

24/03/2018

Слёзы у старушки совсем близко стоят, чуть что так и норовят убежать, предательницы. Руки  и вовсе своей жизнью живут, то задрожат некстати, то тряпочку какую пустяшную теребят, слёзку бы вытерли, ан нет, впустую суетятся. Пока было им дело — слушались, связать ли чего, внученьке попу вымыть, еду ли состряпать — всё спорилось. А потом не к чему стало, внучка выросла и уехала в другую жизнь, а руки остались — некстати. Много ли старухе одной надо — сготовить да прибраться, всё нехитро, наспех, а коли не сделаешь — никто и не спросит, начальника-то в доме нет. Был когда-то, да сплыл и так давно сплыл, что ни добром ни злом уж не вспоминается. Дочка только и осталась напоминанием, но она ещё раньше внучки смылась, сказала «жизнь устраивать». Зачем только она, старая, одна на свете осталась?

Вот не в добрый час затеялись её девочки переезжать, жили бы себе дома и жили! Правда, здесь тоже последнюю четверть века не сладко было, времена смутные пришли. Ладно бы только с едой перебои, это не в первой, потерпели бы, но совсем жизнь другая настала. Думали, перемелется-наладится, а жизнь как в середине восьмидесятых переломилась, так непонятной и осталась, для кого-то прибыльной, для них — тревожной. Ленка, дочка, тогда только замуж вышла, внучку родила, жили молодые отдельно, и квартира своя была, двухкомнатная.

Сначала новоиспеченного мужа с работы турнули, закрылось их НИИ — поминай как звали, а к новой кооперативной жизни он приспособлен не был. Воспитанный,  из хорошей семьи, с приличным образованием – в прежние времена такому цены бы не было, молодой специалист, толковый, без привычек разных губительных. Правда, когда пол года без работы помыкался, привычки те самые потихонечку нашлись – курить так и не приучился, а вот к бутылке прикладываться стал. И ладно бы один, так он и молодую жену втянуть норовил. Парень-то интеллигентный, не будет один квасить, как сантехник, а к ужину бокальчик вроде и не зазорно. Ужины становились всё меньше, таяли от безденежья, а бокалы стали оборачиваться бутылками.

Потом бутылки другие пошли, к ним уже не бокалы ставились, а рюмки, потом рюмки в стаканы выросли и покатилось. Вот тогда кто-то из его бывших соучеников, хорошо к новой жизни пристроившийся, предложил ему дело. Ни службу, ни работу, а дело. Это на работе как потопал, так и полопал, а тут иначе. Положено было сначала средства вложить, а потом уж как повезёт. Зато дело поначалу было не хлопотным, приходи в кабинет и командуй, раз в месяц изволь за расчетом подойти.

Средства для такого привлекательного дела взять было особо негде, молодожёны своего ещё не нажили, а родители у них людьми были небогатыми, что имели в ту самую двухкомнатную квартиру для детей и вложили. Дружок, между тем всё нашёптывал о выгодности предприятия. Никто уж не вспомнит, он ли подсказал или молодой муж сам догадался, только денег он решил взять взаймы под квартиру. Жене рассказал, та и согласилась. Подписала, что требовалось – и молчок, ни маме, ни подругам, ни свёкру-свекрови Лена не распространялась. Надеялась, что муж с пробки слезет и денег приличных заработает, на возврат долга хватит и им с дочкой на приличную жизнь останется. Как не посмотри – одна сплошная выгода будет, вот тогда она всем и расскажет, а пока и волновать нечего, всё равно не поймут.

В жизни, конечно же, получилось иначе. Контора их купи-продайная просуществовала недолго и кончилась так бесславно, что никто под суд не попал — и на том спасибо. Причём приятель тот институтский не пропал – скоро обнаружился в похожем деле в соседнем районе, а молодой отец опять за рюмку и на диван. Впрочем, и это продолжалось не долго, так быстро жизнь понеслась – только держись! То, на что раньше годы уходили теперь за месяцы случалось. В советское время квартиру профукать ещё умудриться надо было, если путем обмена продашь – годами проживать будешь, а тут за несколько месяцев — как не было.

Вот и получилось, что осталась Лена с полуторогодовалой дочкой на руках, без квартиры и работы, в декрет-то с институтской скамьи ушла. Вдобавок муж то под мухой, то в депрессии. Про депрессию придумали его родители, чтобы как-то нежизнеспособного отпрыска оправдать, они же и забрали его домой, выхаживать. Для молодой жены и ребёнка места в их скромной квартирке не нашлось и было решено, что поживут супруги первое время отдельно, он – со своими предками, она с девочкой – у мамы.

Мамин бывший муж, Ленин папа, вошёл в положение дочки и регулярно присылал небольшие деньги на неё и внучку, но большего участия не принимал. Он уже много лет состоял во втором браке, там росли мальчишки шести и двенадцати лет, а новая жена в проблемы прошлой семьи вникать не хотела, и была категорически против общения бывших супругов. На хоть сколько-то сносное существование молодой матери хватало, отцовская помощь и мамина бухгалтерская зарплата при небольших коммунальных платежах оставляли средства на питание и нехитрый гардероб.

Проблема в том, что довольствоваться малым привлекательная двадцатидвухлетняя женщина не хотела. Незаконченный институт не позволял ей расчитывать на приличное трудоустройство, да она особенно и не стремилась – муж показал ей куда более простой способ решения проблем и вскоре на маминой кухне появился бокал. Тут же грянула буря – мама человек старой закалки потерпеть такого в своём доме не могла, о чем вполне уверенно заявляла с твердой позиции хозяйки и добытчицы.

Скандалы не утихали, а возможности  изменить ситуацию тоже не предвиделось – молодой муж не вылезал из клиник и санаториев, в которые его ссылали родители в целях излечения. Не без помощи родителей, молодые супруги уверились, что именно вторая половина виновата в создавшейся ситуации. Она винила его в том, что пойдя на поводу дружка он так бездарно спустил их квартиру, он её в том, что так рано забеременев она повесила на него неподъёмную обузу и из-за этого он запутался. Месяцев через восемь они стали настолько чужими людьми, что уже и вспомнить не могли, что их когда-то связывало.  Каждый пошёл своей дорогой, развод оформили быстро и безболезненно, благо делить было нечего, а от посильной заботы о дочке отец не отказывался.

Их дочка всё больше времени была сама по себе, как два года стукнуло, сразу определили в сад, приводили первой, забирали последней, мама устроилась секретарем в большую транспортную компанию, бабушка по-прежнему работала бухгалтером на мебельной фабрике. Жизнь понемногу налаживалась, оказалось, что даже к хаосу можно приспособиться.

Пять лет прошло, внучка пошла в школу и бабушка призадумалась. Ленку в своё время она родила довольно поздно, хорошо за тридцать и надышаться её детством особенно не успела. Из-за сложных отношений с мужем и работы, на которую вернулась через год после родов лишь бы из дому выскочить, она фактически и не видела, как дочка растёт. Так, замечала на бегу некоторые изменения, с удовольствием отмечала, что они к лучшему и была благодарна своей матери, которая ей с девочкой помогала.

Сейчас жизнь давала ей возможность вернуть долг давно покойной маме, помогая дочке поднять внучку. К тому же, теперь она хотела не только наблюдать за тем, как растёт девочка, но и принимать в этом непосредственное участие. С другой стороны, до пенсии оставалось  шесть лет, бросить работу преждевременно казалось безответственным. Но и на работе не всё шло гладко, бывшее государственное предприятие уже давно находилось в частных руках, и месяц на месяц не приходился. Сегодня есть заказы, завтра – нет, послезавтра поставщик ткани подвёл и цеха стоят, через месяц новые законы по налогообложению вышли и крутись, подстраивайся.

Хозяин зарплату всегда выдавал в срок, нередко – из своего кармана. Потом с прибыли покрывал свои затраты, или не покрывал, это – как повезёт. В любом случае, сколько ещё фабрика продержится было непонятно и с пенсией перспективы тоже были призрачные – всё настолько изменилось, что рассчитать её было просто невозможно, и это профессионального бухгалтера очень огорчало. Внучка, вместе с тем, приступила к занятиям в школе и нуждалась в большем внимании – днём встреть, обедом накорми, с уроками помоги. О продлёнке ни мама, ни бабушка и слышать не хотели, сами это прошли и девочке не желали.  В общем, думали – думали и решили, что бабушка уйдёт с работы и займется внучкой. Родители ребёнка неплохо зарабатывали, Лена прилично получала в той же транспортной компании, став специалистом по логистике, её бывший муж был пристроен родителями на госслужбу, жил с родителями же, так что и дочке помогал.

Горбачевские времена сменились ельцинскими, но на жизнь их семьи это не особо влияло. Ещё в 91-ом в Израиль уехал Ленин отец со своей новой семьёй, к тому времени в комплект к мальчишкам у них родилась долгожданная дочка, и ему стало совсем не до старшей дочери с внучкой. Его отъезд прошёл незамеченным, разве что напомнил Лене о её половинчатом еврействе, с которого она немало нахлебалась в школе, но после смены фамилию на мужнюю не особенно задумывалась. Внешне, по воспитанию и самоощущению, да и по нынешней фамилии, женщина была абсолютно русской. В конце восьмидесятых она крестилась в православие и дочку при рождении крестила, но эта была скорее дань времени, верующим человеком она не была.

Беда  пришла, откуда не ждали, в девяносто пятом у молодой женщины диагностировали опухоль груди. Помытарившись по местным врачам, послушав страшные истории знакомых и малознакомых коллег по несчастью и посоветовавшись с отцом, она решила воспользоваться тем, чем наградила природа – папиной национальностью. Она позволяла ей с дочкой на законных основаниях переехать в Израиль и воспользоваться  прославленной израильской медициной.

Отец предложил на время лечения остановиться у него, благо жил он недалеко от больницы, где предполагалось лечиться. Но разместить со своей большой семьей ещё и внучку он не брался, не было достаточно места. Решаться надо было быстро, опять закрутилось, как тогда, десять лет назад, когда за считанные месяцы изменилась вся жизнь. Недолго думая, мать предложила в первое время оставить внучку у неё, и забрать девочку потом, когда Лена устроится, оформит все документы, пройдёт курс лечения, а если понадобится – и операцию. Второй вариант был такой, что поправив здоровье женщина вернется обратно, к матери и дочке, тогда вообще беспокоится не о чём. Этот вариант казался наиболее реальным, вряд ли что-то задержит её в Израиле.

В Израиле с Леной случился Нисим, смуглый санитар из больницы Хадаса, где за восемь месяцев молодую женщину полностью вылечили, пусть и не без операции. Сначала он просто шутил с ней в больничных коридорах и со временем она, прежде считавшая его навязчивым и нахальным, привыкла к его вниманию. Он очень поддержал её, этот малообразованный мужчина, не знающий ни одного слова на русском. Они разговаривали на ломаном английском, которым Лена владела неплохо, а он так себе, да ещё и с кошмарным акцентом. Как-то, ещё до операции, он как обычно, на бегу сказал, что всё с ней будет хорошо, мол понадейся на меня, я обещаю. Она ответила, что теперь надеется только на чудо и на израильскую медицину, а он указав на бейджик ответил – израильская медицина это я. И чудо – тоже я, Нисим переводится как чудеса, и добавил абсолютно серьёзно «Положись на меня. Мы всё пройдем, ты поправишься и я тебе во всём помогу. Только положись на меня!».

Простые слова, как в дешевой мелодраме, но тогда они были самыми нужными, очень глаза-в-глаза они были сказаны, очень вовремя.  Нисим заботился о Лене больше, чем родной отец, он восхищался её красотой, умом, мужеством. Приносил разные вкусности, никогда ранее не пробованные, а когда ей было совсем плохо – кормил с ложки, вытирал её рвоту и всё это с неизменным “положись на меня”.

Выйдя из больницы, Лена переехала к Нисиму, к большому облегчению отцовой жены. Жизнь пошла монотонно, став маленькой и довольно тёмной, под стать квартирке Нисима в Рамле. Зарплата санитара оказалась очень скромной, пара с трудом сводила концы с концами, без машины и ресторанов, но душа в душу. Они очень быстро приняли друг друга. Не смотря на свою простоту, Нисим оказался интересным собеседником, открытым, честным и надёжным человеком, Лена же для него была просто женщиной мечты – красивой, желанной, душевной, умной, хозяйственной.

Можно было бы планировать долгосрочное семейное счастье, но ещё до её переезда он предупредил, что жениться не сможет, семья никогда не примет брак с нееврейкой. Для Лены это оказалось неприятным сюрпризом, советская родина воспитала в интернационализме. В школе дразнили за еврейскую фамилию, а для брака, видишь ли, еврейством не вышла. Но на том этапе отношений, Лена не сильно брала это в голову, чай не девочка, да и не настолько она его знала, чтоб завтра под венец бежать. К тому же, женским умом она знала — если понадобится, ночная кукушка дневную перекукует.

«Ночная кукушка» в сердце женщины внесла большую смуту – очень уж сладко раскуковалась, она и не знала до этого, что такими волшебными бывают эти кукушки. Дело было в январе, на улице прохладно, в квартире мрачновато, полы каменные и никакого отопления, днём одной дома было зябко, зато ночью становилось так жарко, хоть вентилятор включай! Лена с опаской думала, что рано или поздно постельная жара спадёт, но месяц сменял месяц, уже и год прошёл а у них всё было хорошо и ночью и вечером, когда они вместе ужинали и разговаривали.

Почти сразу после больницы, Нисим записал подругу на курс иврита, а себе взял побольше рабочих смен, чтобы у Лены не было необходимости совмещать учёбу с работой. После начального курса она пошла на продвинутый и через год говорила на иврите вполне сносно, смотрела израильские каналы и засовывала нос в толстую бесплатную газету, которую раз в неделю оставляли у их порога. С семьёй Нисима она тоже ладила, недосвекровь её ещё в больнице навещала, приносила еду, а потом уже дома учила готовить правильно.

Насчёт кашрута Лене никто ничего не говорил, но объясняли, что у них не принято покупать мясо или что-то ещё в русских магазинах, морепродукты есть – не принято и много чего ещё не принято. Объясняли ей всё спокойно, кроме одного раза, когда к приходу старухи и нисимовых сестёр, Лена запекла курицу в сметане. И то и другое было куплено в обычном супермаркете, но тоже оказалось «непринятым», более того, в мусорник полетело прямо со сковородкой, лопаточкой и тарелками, на которые было разложено. Это было чересчур, молодая женщина ушла в спальную комнату, оставив гостьей командовать самостоятельно, а вечером у них с Нисимом впервые произошла серьёзная размолвка.

Нисим долго пыхтел и скреб волосатую грудь, как делал обычно, когда волновался, а потом выдал, что-то в том духе, что если Лена хочет быть с ним – должна принять его веру. Тогда у них  будет свадьба, дети и всё, что она хочет, может быть со временем даже машину купят и она сможет её водить. Она оскорбилась. Не то, чтоб своя вера была очень ей дорога, но с чего это вдруг она должна будет принимать чужую? И почему это своих детей он тогда заведет, а её дочь до сих пор не забрал?

Недолго думая, ведомая эмоциями и оскорблённым самолюбием, она решила уйти. Собрала вещи, попросила у отца денег на билет и улетела, будучи уверенной, что порвала с Нисимом навсегда. Прощание вышло нехорошим, ночью обжигающе страстным, а днём, в аэропорту колюче-холодным. Он был очень обижен на неё, она – на него. На прощание он сказал, что если Лена захочет вернуться в Израиль, даже не к нему, а просто жить здесь, он поможет ей во всем, чем сможет, как друг. И добавил то самое «надейся на чудеса», то есть опять на него.

Несколько месяцев они разбирались в себе и своих жизнях. Его жизнь без неё очень опустела, идти с работы в немой дом было тяжко, да и работал скорее по инерции, потому что так положено. Однако возвращаться к бесперспективным отношениям он больше не хотел, возраст уже не тот, пора семьёй обзаводится, детьми. В её жизнь вернулись пустые ночи, властная мать и дочь в самом противном подростковом возрасте, со всеми вытекающими. Лена позвонила первой, признала, что погорячилась, надо было не убегать, а вместе решать, как дальше жить. Нисим согласился и сказал, что очень скучает и что их дом без неё пуст и холоден. Но ни он, ни она не были готовы отступиться от своего, и теперь у них начался телефонный роман.

Мать и дочь Лены с интересом наблюдали, как несётся к телефону, теряя тапки и сбивая стулья, взрослая женщина, как воркует на непонятном языке и воровато озираясь, утаскивает телефон в туалет, запираясь там минут на сорок и так чуть ли не каждый день. Родственники Нисима замечали, что он стал дёрганным и раздражённым, работать с отъездом подруги он меньше не стал – телефонные разговоры съедали почти четверть зарплаты, а ещё копил на билеты. Через пол года он не выдержал, подгадал отпуск к праздникам, чтобы вырвать у судьбы побольше дней счастья, и рванул к ней, в Самару.

Поездка оказалась странной. С одной стороны, с того момента как они увиделись в аэропорту и до момента прощания, они не расцепили рук, были вместе круглосуточно, смешно сказать – даже в туалет ходили вместе. Лена познакомила его с мамой и дочкой, они понравились друг другу, он ещё сильнее проникся к ней любовью. Его поразила эта скромная, но достойная жизнь трёх поколений женщин в двухкомнатной квартире с четырёхметровой кухней, но непременными посещениями девочкой музыкальной школы и кружка художественной гимнастики, с полной секцией книг и регулярными походами в филармонию Лениной мамы.

С другой стороны, он был там абсолютно чужим и постоянно чувствовал это. В первый же день он поразился столом, накрытым в его честь. Убранство и роскошное содержание стола явно не соответствовали скромности квартиры. Не желая никого обидеть он покушал, а когда понял, что съел, почувствовал себя отвратительно во всех смыслах. Во второй вечер его визита позвонили родители и мама спросила, где он завтра празднует Рош ха Шана. Нисим, об этом раньше не подумавший, почувствовал себя одиноким чужаком в этом слякотном городе. Положив трубку, он автоматически спросил Лену, во сколько служба в синагоге, но по её удивленным глазам понял, что она даже не знает, есть ли в этом городе синагога. «Да и зачем ей?» —  его взгляд сползал на шею, к цепочке с крестиком.

Он старался отвлечься от окружающей действительности, смотрел на неё и проваливался в мечту, но когда отводил взгляд – озирался по сторонам и ёжился. В какой-то момент он нашёл себя на продавленном диване чьей-то дачи, кажется Лениной подруги, которая дала им ключи на пару дней. Она, его любимая, была как всегда нежна и желанна, он утомился любовными трудами и откинувшись разглядывал странную полочку в углу комнаты. С полочки на него смотрел тот, чьего образа он никогда не видел, ибо знал, что не положено.  Он точно знал, что всё, что он делает неправильно, а накануне Судного дня просто преступно. Эта картинка в углу, эти неулыбчивые прохожие на улицах, незнакомая и противная пища – всё говорило, что он здесь чужой.

Пост прошёл тяжело – тёща на кухне готовила какое-то мясо со странным запахом, Нисим примерно понимал какое, но старался сосредоточиться на молитвах, что было трудно – в соседней комнате девочка слушала громкую музыку. Хотя, на удивление, Лена его поддержала – демонстративно сняла цепочку и весь день только сухарики грызла, вроде как постилась. Вечером три женщины: маленькая, любимая и пожилая, кушали бабушкину стряпню, а Нисим сказавшись больным лежал в комнате и беззвучно плакал от отчаяния и беспомощности в своей бестолковой любви.

На вторую неделю вообще произошёл криминальный инцидент. На троллейбусной остановке к Нисиму подошли неприятные молодые люди с бритыми головами и, спросив что-то по-русски, начали его бить прямо на глазах людей. Мимо прошли тамошние полицейские, но не обратили на происходящее внимание и подошли только когда он закричал «хелп». Дома ему объяснили, что вообще-то антисемитизма здесь нет, его просто не за того приняли, он смуглый, как кавказец. Почему можно бить кавказцев, Лена не объяснила, только плечами пожала, судя по всему, она об этом как-то не задумывалась.

Когда ближе к концу вояжа возник резонный вопрос, как им быть дальше и любимая предложила остаться, Нисим отказался не раздумывая. Последние предотъездные дни рвали сердце тоскливыми днями и сумасшедшими, даже истеричными ночами — из губ текла кровь, из глаз – слёзы. В одну из таких ночей они придумали компромиссный вариант, она приезжает в Израиль с дочкой, девочка идёт в школу, она – на специальные курсы подготовки к гиюру, которые будет совмещать с работой. Никто на неё не давит, захочет – пойдёт до конца, пройдёт обряд и станет еврейкой, нет – жизнь покажет. На том и расстались.

Лена начала готовиться к переезду, переводить документы об образовании, собирать рекомендации с работы и прочие бумаги. У неё было больше полугода, они с Нисимом договорились, что девочка должна закончить свой шестой класс. Но ситуацию осложняла девочкина бабушка, которая решительно не хотела оставаться в четырёх стенах одна. К тому же она прекрасно понимала, что пока дочка устраивает свою судьбу, внучкой заниматься будет некому. Это ведь не шутка – другая страна, незнакомый язык, новая школа, ни подружки, ни родной души рядом, кроме вечно занятой мамы. И мама предложила Лене поехать на чужбину с ними.

Это предложение было воспринято её девочками без особого энтузиазма – внучка вообще никуда не хотела ехать, здесь была её любимая школа, музыкалка, подружки и Барсук – дворняга, подобранная прямо на улице во время маминой лечебной поездки. Лена тоже понимала, что в двухкомнатную квартиру Нисима все её домочадцы явно не вместятся. Сам же жених от такого любезного предложения будущей тёщи пришёл в ужас, ему в страшном сне не снилось превращать в свою и без того крошечную квартирку в киббуц, где на кухне чужая пожилая женщина будет в его посуде готовить то, на что он и смотреть-то не готов. Представить, что две матери поладят между собой, было тоже невозможно, а это означало ещё и постоянные скандалы.

Но бабка упёрлась, внучка же встала на её сторону – или они вместе с бабушкой едут, или вместе остаются. Девочка втайне надеялась, что мама на всё плюнет и оставит их покое, жить в насиженном месте, сама уедет к своему хахалю, а она будет прилетать к ним на каникулы и купаться в Средиземном море. Лена сдалась и попросила Нисима похлопотать о вызове для мамы, сообщив, что та будет жить недалеко от них, но отдельно.  И тут выяснилось самое интересное, о чем раньше они как-то не думали – оказалось, что даже будучи гражданкой Израиля, женщина не может просто так взять и вызвать свою русскую маму. Процедура не невозможная, но очень хлопотная и затратная. К тому же, не являясь официальным мужем, Нисим не может ничего оформить вместо неё, решать всё надо лично и находясь в Израиле.

Кончилось всё, как и хотела девочка, их с бабушкой оставили в покое, а мама отправилась за любимым, строить новую жизнь. Конечно, лучше всего было бы, если бы мама выкинула из головы все эти глупости и осталась с ними, но за то время, что Лена жила в разлуке со своим восточным прынцем, даже ребёнку было ясно, что она несчастлива.

Договорились, что через несколько лет, когда девочка закончит школу, она переедет к маме и уже там будет поступать в университет, а пока раз в год к ним с бабушкой будет прилетать мама, а на всё лето – она к маме. Тогда же, через несколько лет, вместе с внучкой в Израиль подтянется и бабушка, семья воссоединится.

Но жизнь распорядилась иначе – через пол года после переезда Лена забеременела и в положенный срок родила Нисиму наследника, так и не закончив курсов, не пройдя гиюр и не выйдя замуж. Семья была в шоке и испытывала противоречивые чувства, с одной стороны малыш был уменьшенной и здорово улучшенной копией Нисима, с другой – он не считался евреем, поскольку был рождён нееврейкой.

К тому времени, как девочка закончила школу и переехала к маме, её братику только исполнилось четыре годика, он был славным смуглым малышом. Нисим сильно осунулся, постоянное внутрисемейное противостояние его очень угнетало, но на формальном заключении брака Лена не настаивала, соответственно и он не мог её заставлять закончить процедуру гиюра, да и неправильно это. К тому же, Лена оказалась не только прекрасной заботливой мамой и квалифицированным работником, но  без отрыва от работы ещё и завершала прерванное в Союзе высшее образование, учась ни где ни будь, а в Тель-Авивском университете.

В первый же год, после возвращения к Нисиму, она прошла годовые курсы бухучета, а при приёме на работу совместила новую специальность со знаниями логистических процессов и теперь была незаменимым и высокооплачиваемым работником в крупнейшей израильской транспортной компании. Он гордился её успехами — для него, простого парня из Рамле, который в своё время так и не смог одолеть школьных выпускных экзаменов, это казалось запредельным, он не переставал ей восхищаться. Лена же точно знала, что всем, чего добилась, и чему ещё добьётся, обязана Нисиму, всегда и во всём её поддерживающему и вселяющему в неё уверенность в собственных силах.

За пять лет женщина смогла достичь того, чего многие не достигали и за двадцать лет жизни в Израиле. К моменту приезда дочки, она с семьёй жила в трёхкомнатной квартире в Бат Яме, совсем близко к морю, у них была новая машина, пусть и в кредит, приличная обстановка и возможность дать хороший старт молодой девушке. Но девушка маму затруднять не хотела, привыкла жить без её надзора, к тому же у неё были свои планы – через год после переезда она призвалась в армию.

У двух женщин из самарской двушки жизнь складывалась удачно, и перспективы были вполне симпатичными, а третья, оставшись в одиночестве, дряхлела и хирела. Год после отъезда внучки стал самым тяжелым, она не находила себе ни места, ни применения, даже из дома выходить было незачем. Вроде грех жаловаться – внучка регулярно звонила, дочка аккуратно присылала денег — пенсия, и предполагалось, оказалась пустяшная.

Только жить стало незачем. Один Барсук с ней остался и тот старый дурак, полуслепой ходит, на углы натыкается, он тоже после отъезда хозяйки сдал. Он Барсуком-то был назван за полоски на спине, только с возрастом и они стёрлись, какой уж тут Барсук, впору Кабыздохом переименовать. Но хочешь – не хочешь, а раз живая проснулась – изволь шевелиться, сама поешь и пса покорми.

Когда бабка на месяц уезжала в Израиль, Барсука надо было пристраивать. Каждый год с отъезда внучки, дочь присылала ей билет и старуха собиралась в дорогу. Собаку соглашалась взять внучкина подружка, что жила неподалёку. Лена надеялась, что первый же приезд так впечатлит мамашу, что та домой вернётся только чтоб вещи собрать, документы оформить, да квартиру продать.

Только пожилой женщине в Израиле не понравилось категорически – духота, жара, люди крикливые и бескультурные, клубника безвкусная, да и помидоры тоже. К тому же у дочки жить, стеснять молодую семью да плясать под чужую дудку ей совсем не хотелось, а мыкаться по чужим съемным углам, как бомжу, казалось просто диким. То ли дело в гости наезжать — все тебе рады, дочка аж не знает, куда посадить, чем угостить. Внучка на выходные со службы приходит, сумку тяжеленную у дверей бросит, автомат аккуратненько к стенке приставит и ну к бабульке на шею! А потом сидят в её комнате, секретничают, как раньше, дома. Вот так погостишь — и в путь, пора и честь знать, до следующего раза.

Перед третьей поездкой полезла бабка на антресоль за чемоданом, сто раз туда лазила, всё в порядке было, а тут, вот тебе раз, упала. Как её так угораздило, она и не поняла, очнулась – всё болит, не охнуть и не встать, рука не шевелится, в мозгах и во рту словно каша. Так бы и лежала она на полу до смерти, но на следующий день внучкина подружка за собакой пришла, в дверь долго звонила, а не дождавшись ответа вызвала скорую. Доктора утащили пожилую женщину в больницу, застряла она там надолго, почти на два месяца, шутка ли – инсульт и перелом рёбер. Из больницы она вышла древней старухой. Дочь по телефону подбадривала, мол, их Бат-Ямской соседке за девяносто,  она мало на своих двоих бегает, так ещё и старичкам проходу не даёт, а мать в семьдесят шесть умирать затеялась.

Мать, между тем, просто тосковала смертельной тоской и сама себе стеснялась признаться, что не столько по родной дочери, сколько по своей девочке, внучке. Врачи в больнице ясно сказали, что про поездки можно забыть, на ноги ей уже не встать, пусть спасибо скажет, что глаза видят, рот открывается и руки худо-бедно слушаются. Только зачем ей теперь это всё?

От глаз одна мокрота, о чём не подумаешь – слёзы. Руки тоже то дрожат, то суетятся не по делу. Барсук, предатель старый, из больницы не дождался — издох. Раньше хоть покормить его — дело было. Теперь он там, уже, небось, со святым Петром рядышком, поди – ключи тому сторожит, а ей невесть сколько сидеть здесь и дожидаться, пока на небо заберут.

На кухне протёк кран, из него с назойливым постоянством капала вода. Из старческих глаз капали слёзы, слёзы-то у старушки близко стоят. В Самарской хрущевке на окраине города, старенькая Анна Фёдоровна ждала звонка родной израильской солдатки.

Мириам Залманович

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вам также может быть интересно...

Доктор Натан Тимкин: Автостоп

Читать далее →