Алекс Тарн: Как это делалось в Плоньске (часть III) Алекс Тарн: Как это делалось в Плоньске (часть III)
Загружается...
Вы здесь:  Главная  >  Аналитика и история  >  Данная статья

Алекс Тарн: Как это делалось в Плоньске (часть III)

23/07/2018

(краткое содержание предыдущих серий: «Уволить ТАКОГО человека было попросту немыслимо»)

(Часть I, Часть II)

Итак, согласие Шарета уйти в отставку было получено. Но Бен-Гурион ни на секунду не расслаблялся. Во-первых, в тогдашней израильской политике заявления об отставке порхали со стола на стол, аки полуденные мухи, и рассматривались скорее как средство давления, нежели как реальное намерение потенциального отставника. Сам БГ не раз и не два исполнял эту несложную комбинацию из трех пальцев: 1) шумный скандал с отставкой 2) срочный созыв съезда партии, где любимого вождя едва ли не на коленях умоляют передумать 3) милостивое согласие забрать отставку назад – конечно, на его условиях. Во-вторых, главное препятствие – реакция партии – еще высилось впереди угрожающе неприступным утесом.

Иными словами, теперь предстояло перенести схватку из партийных кулуаров на публичную почву, где Моше Шарет был как минимум не слабее премьера. В столь ответственном деле Бен-Гурион уже не мог положиться на фигуры второго ранга типа Голды, Сапира и Зямы. Он вызвал Шарета и прямо поинтересовался, каким образом тот планирует известить urbi et orbi о своем решении.

– Что значит «каким образом»? – с видом многократно оскорбленной невинности отвечало второе лицо государства. – Обычным – на заседании правительства, а затем в кнессете.
– С какой формулировкой? – терпеливо уточнил БГ.
– Что значит «с какой»? Я скажу правду: создавшееся положение дел не позволяет мне продолжить работу в правительстве.

Ха! Именно этого Бен-Гурион не мог допустить. Он ни минуты не сомневался, что, услышав подобное, товарищи по партии немедленно потребуют исправить «создавшееся положение», дабы обеспечить дорогому Моше «продолжение работы в правительстве».

– Ты не можешь этого сделать, – твердо возразил он.
– Почему? Конечно, могу. И требую созвать внеочередное заседание правительства.
– Потому, что помимо твоих личных интересов и обид есть еще интересы партии и партийная дисциплина, – напомнил Бен-Гурион. – Подобное заявление стало бы проявлением неразрешимых внутренних разногласий и сильно ударило бы по МАПАЙ. Мы и так потеряли пять мандатов, помнишь? Прежде чем идти в правительство, надо согласовать текст твоего заявления с партией. Лучше всего – на чрезвычайном съезде. Ты ведь не станешь возражать против воли широкой партийной массы?

Это был сильный довод, и Шарет согласился. Конечно, он рассчитывал, что его многочисленные сторонники среди делегатов съезда попросту завалят Бен-Гуриона протестами. Наивный расчет! БГ никогда не пускал важные демократические процессы на зыбкий демократический самотек. На подготовительном заседании руководства он потребовал – опять же, во имя единства партии – следующего жесткого порядка дня:

1) на съезде Шарет сделает короткое, в одну фразу, сообщение о своем намерении подать в отставку;
2) тут же, не допуская никаких речей и вопросов из зала, будет объявлен двухчасовой перерыв,
3) после чего специальная комиссия рассмотрит сообщение товарища Шарета и сформулирует итоговое коммюнике.

Так оно и случилось. После сообщения министра иностранных дел в зале поднялась буря. Делегаты возмущенно требовали немедленного обсуждения, и Бен-Гурион, невзирая на нежелание лишний раз «светиться» в качестве главного повара заварившейся каши, был вынужден лично защищать предложенную повестку дня. Его не желали слушать, топали ногами, прерывали выкриками.

План премьера висел на волоске. В этот момент Моше Шарет мог одним словом повернуть течение событий в свою пользу. Для этого ему нужно было отрицательно качнуть головой – всего-навсего. Но он твердо следовал своему данному накануне обещанию подчиниться партийной дисциплине. Беднягу сгубила личная порядочность – качество принципиально чуждое как политике вообще, так и тогдашнему противнику Шарета в частности.

Спецкомиссия без каких-либо проблем утвердила заранее заготовленный текст, а также признала нецелесообразным обсуждение съездом принятого товарищем Шаретом решения – ввиду его полной и бесповоротной окончательности. После перерыва резолюцию зачитали и сразу поставили на голосование. Из присутствовавших в зале 89 делегатов «за» проголосовали всего 35; семеро были против, а остальные 47 попросту не пожелали участвовать в происходящем фарсе.

Формально это устраивало Бен-Гуриона. Не теряя времени, он поднялся на трибуну для итоговой речи. Она буквально сочилась медом в адрес уходящего министра иностранных дел. Любой посторонний слушатель непременно пришел бы к твердому убеждению, что чрево женщины рода homo sapience никогда еще не выпускало в мир столь выдающийся, обремененный столькими талантами и добродетелями плод.

На приторно сладкий торт этой грубейшей и – в данных обстоятельствах – издевательской лести Бен-Гурион водрузил вишенку совсем уже откровенной лжи, которую намеревался утвердить отныне в качестве единственной правды и ради которой, собственно, и вышел на трибуну.

– Если он решил покинуть нас в такое время, – проникновенно произнес основатель еврейского государства, – и если его товарищи вынуждены были смириться с этим, то конечно, и у них, и у него имелись на то самые серьезные основания. Все действовали тут, если воспользоваться словами еврейской традиции, во имя высших интересов.

Последние слова (לשם שמיים) употребляются на иврите в буквальном значении «во имя Господа». Надо обладать либо совершенно непробиваемой верой в свою правоту, либо столь же непробиваемой бессовестностью, чтобы сослаться на Вседержителя именно в такой момент. Полагаю все же, что мы имеем тут дело с первым, а не со вторым вариантом. Впрочем, возможна и комбинация обоих компонентов.

Следующий этап – отставка Шарета в правительстве – не слишком волновал Бен-Гуриона: там его повторяемая раз за разом ложь о «полной неожиданности», и о «глубоком потрясении», которое он-де испытал при «внезапном» известии о желании Шарета уйти в отставку, адресовалась всего лишь кучке политиканов, которые не хуже него знали цену словам и поступкам – своим и своих коллег. Кроме Бен-Гуриона и Моше Шарета все смотрели в стол на том памятном чрезвычайном заседании 18 июня 1956 года. Те министры, которые и раньше поддерживали БГ, прятали глаза от стыда за патрона; бывшие сторонники Шарета сидели, потупившись от стыда за собственную трусость и бессилие. Но все понимали, что дело сделано, и ничего уже нельзя отыграть назад.

Тут, в этом ограниченном кругу «своих», БГ позволил наконец Шарету высказать всё, что лежало у того на сердце. Любопытно, что подавленный до уровня коротко стриженой травы министр иностранных дел предварительно пришел к своему гонителю испросить у него разрешения говорить откровенно. БГ не возражал: в конце концов, его главную заботу составляли не министры, а мнение широкой общественности. Он надеялся, что, выплеснув обиду в правительстве, Шарет не станет затем повторять это публично.

И ошибся: на последующем обсуждении в кнессете отставной министр не скрыл истинных причин своего ухода, коренящихся в принципиальных разногласиях с главой правительства. Тут уже Бен-Гурион не стал молчать. Выйдя с ответным словом, он снова солгал – теперь уже с официальной трибуны израильского парламента, перед лицом всего мира.

– Я считаю своим долгом заявить, что никогда не предлагал министру иностранных дел стать генсеком МАПАЙ, – сказал он. – Впервые я услышал об этой возможности из уст самого Шарета на заседании партийного руководства. Заинтересовавшись и изучив это предложение, высказанное, как уже отмечено, самим депутатом кнессета Моше Шаретом, я категорически с ним не согласился, после чего решительно отвергал эту возможность, когда ее заново поднимали при мне другие.

Надо отметить, что тут Бен-Гуриона определенно подвел его предыдущий удачный опыт превращения лжи в правду. Именно так ему удалось в начале 30-х победить ревизионистов Жаботинского, обвинив их в фашизме и в убийстве Арлозорова. Именно так он уничтожил оппозицию во второй половине 40-х, последовательно возведя на ЭЦЕЛ поклепы в историях с покушением на лорда Мойна, с боем за Дир-Ясин и с судном «Альталена». Однако, этот метод действует лишь тогда, когда ложь, предложенная в качестве подмены правде, устраивает не только лгуна, но и многих его союзников.

У лжи действительно короткие ноги; именно поэтому ей требуется как можно больше ретрансляторов, чтобы, не захирев, успеть оббежать весь мир. В вышеупомянутых случаях БГ врал еще и ради партии, и партия охотно (хотя временами и стыдливо) подхватывала выгодное ей вранье. А вот скандал с отстранением Моше Шарета выглядел (по крайней мере, на общий, публичный взгляд) как чисто личная вендетта, как внутрипартийный бой петухов за главенство в курятнике, и потому не был поддержан никем.

С какой бы силой убеждения Бен-Гурион ни повторял свою версию событий, в нее попросту не поверили. И это не прошло даром: пружина недоверия, сжавшаяся в июне 1956-го, с удесятеренной силой распрямилась через несколько лет, в начале 60-х, выбросив основателя еврейского государства на обочину политического процесса.

(продолжение следует)

Алекс Тарн

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вам также может быть интересно...

Памяти Елены Босиновой

Читать далее →