Мириам Залманович: Сто лет материнства Мириам Залманович: Сто лет материнства
Загружается...
Вы здесь:  Главная  >  Авторские колонки  >  Авторская колонка Мириам Залманович  >  Данная статья

Мириам Залманович: Сто лет материнства

23/09/2018

Столица Евросоюза как обычно встречала хмурой погодой, а на сей раз и усиленными мерами безопасности — второй день здесь проходил европейский съезд аграриев и делегаты, наводнившие Брюссель, являли по мнению местных служб безопасности отличную мишень для тех, кто не сеет и не пашет, но страшно недоволен своей тяжелой судьбой беженцев из арабских стран.

По улицам города ходили вооруженные до зубов патрульные тройки европейской военщины, рядом с подъездами жилых домов скапливались привычные для этого города груды мешков с мусором, магазины закрывались один за другим прямо перед носом – вечерело. «Угораздило же меня выбрать этот рейс, могла бы без хлопот прилететь утренним», подумала Эсти, обходя очередную горку помойных мешков. Ранним утром мусор вывезут рачительные муниципальные службы, откроются все магазины, главное – её любимый шоколадный — Леонидас, один из филиалов которого находится совсем рядом с их пафосным отелем, а возможно — даже вылезет солнце и жизнь покажется намного приятней.

Маленький чемодан подпрыгнул, зацепившись за нижнюю ступеньку отельной лестницы и тут же был подхвачен вышколенным швейцаром. «Эсти, шалом! Добро пожаловать, сколько мы уже не виделись?! Почти год? Всё хорошеешь, сводишь нас, стариков, с ума?» — донеслось откуда-то сверху на английском и Эсти с раздражением подняла глаза. Есть такая женская народная примета, если выходишь из дому перфектно одетая, маникюр-макияж-прическа, ни одну знакомую собаку не встретишь, а когда пол дня белкой в колесе крутишься по делам, потом перелет, джинсы-куртка-голое лицо-свалявшаяся шерсть, обязательно встретишь или приятно знакомых мужчин, или неприятно знакомых тёток.

На широкой мраморной площадке, отделяющей улицу от роскошного лобби отеля, аккурат рядом с раздвижными стеклянными дверями, старый ловелас Дан курил какую-то понтовую гадость. Просто сигареты были ему не по чину: англичанин, режиссер, богема, он вечно привозил из своего Лондона навороченные табачные изделия – сигары, сигарилы, и прочее, название чего Эсти не знала, ибо уже давно не курила. «Ой, рэб Даниэль, не вали с больной головы на здоровую. Чем докажешь, что было с чего сводить?», ответила Эсти на иврите, прытко преодолев разделявшие их три ступеньки. «Язва!» — на иврите же ответил ей Дани и они дружески обнялись, дважды чмокнувшись в щеки.

Конференция, на которой они периодически встречались, проводилась всегда в разных столичных городах Европы, но состав участников был более-менее  постоянным. Эсти — относительный новичок в этом собрании, довольно быстро освоилась, подобные форумы не были ей в новинку, да и когда ты ухоженная умница-красавица средних лет, а восемьдесят процентов участников конференции – мужчины, в большинстве своём старше тебя — это несложно.

Рецепшн, стандартная процедура получения чипа от номера, инструкции: где лифты, где СПА, когда завтрак (мадам, для участников вашей конференции предусмотрена кошерная опция, и ваш завтрак подается там-то, но если решите предпочесть стандартный завтрак нашего отеля, мы будем счастливы видеть вас в ресторане на первом этаже, заказать завтрак в номер вы можете до 10.00, меню найдете на письменном столе в вашем номере).

Мышью проскользнуть к лифту, юркнуть в номер, быстро переодеться, привести себя в порядок и уже через десять минут, с легким макияжем, в элегантной юбке, блейзере, замшевых сапожках без каблука, как будто пройтись по вечернему Брюсселю собралась, Эсти пила кофе в лобби отеля, где к тому времени тусовалась половина участников их конференции.

Рассадив свои важные филе по клубным креслам, господа потягивали виски, коньяк, джин с тоником и прочие торговые единицы гостиничного бара, ведя неспешные беседы с коллегами. Как обычно, эта пестрая еврейская публика разделилась по языковому признаку: господа из стран Бенилюкса оживленно общались на фламандском, Австрия и Германия — отдельным кружком на немецком, два невысоких сефарда-островитянина из Мальты и Кипра примкнули к французам и экспрессивно ругали кого-то, потрясая свежей газетой, швейцарцы, представители Монако, Черногории, Швеции и прочих Босний с Герцеговинами барражировали среди прочих группок.

Русско- и украино-язычные разделились на олигархов, в утомленном молчании взирающих на всю эту возню, и простых смертных, которые курили за стеклянной дверью. Во избежание упоминания Крыма, они с преувеличенным интересом обсуждали политику Израиля. Раввины сидели отдельно и говорили о чем-то своем, а англоязычные сдвинули несколько столиков, к которым постоянно подходили их знакомые из других лингвистических лагерей, здороваясь, обнимаясь и перекидываясь фразой-другой. Тоже самое сделали ивритоязычные – не смотря на то, что форум сугубо европейский и Израиль на нем официально не представлен, подавляющее большинство участников во внутренних карманах пиджаков бережно хранили дарконы.

Все кресла были заняты и оказавшись в центре лобби, Эсти, как бы удивленная этим обстоятельством, слегка повела плечиком, направившись к бару. Усевшись на неудобный барный стул, она заказала чашечку эспрессо, с удовлетворением наблюдая в отражении зеркал, как от столиков дачей, англичан и израильтян к ней потянулись ходоки. «Дорогая, как же так, ты покинула нас, даже не поприветствовав!» — светским тоном проскрипел на английском старый Джекоб. «Но у вас же все занято, меня здесь явно не ждали» — наигранно обиженно пропела она.  И тем же тоном добавила уже на иврите, зная, что её поймут все трое: «Что делать, это то, что есть и с этим победим!». «Смотрите, какая балованная – зашла в море, промокли ножки! Перестань делать нам высокое давление, девочка, мы от огорчения умрем и тебе придется делать доклады за всех нас» — в тон ей на иврите же ответил голландец Рафи.

Рафи — человек непонятный, не то, чтоб разбитной весельчак и волокита, как Дан, и точно не зануда, как Джейкоб, но на удивление умеющий ладить с ними обоими и всеми прочими, довольно молчаливый, но из тех, кого хочется слушать, когда он наконец заговаривает. По возрасту — их сверстник, шестьдесят плюс, но сколько плюс не поймешь, скорее один-два, высокий, светлокожий, голубоглазый блондин  – Эсти такие никогда не нравились, её привлекали более семитские черты. Впрочем, до внешности Рафи и прочих делегатов ей не было никакого дела – дама прочно замужняя, к романтическим походам на сторону не склонная, но поболтать и пошутить – с удовольствием.

Щелчок пальцами и короткая фраза на фламандском швейцару, потом «Ялла, хеврэ!» и за фламандским, английским и ивритским столами встала половина господ и объединила все столы в большой овал, к середине которого швейцар уже тащил еще одно кресло. Да, такой он, этот Рафи. Харизматичный!

Новый стол забурлил уже на нескольких языках — оказавшись поближе, те кто раньше только поздоровался, теперь начали оживленно болтать друг с другом, время от времени отсыпая комплименты виновнице единения. Улучив момент, когда все углубились в обсуждение последнего выступления Нетанияху в ООН, она тихонечко улизнула, рассудив, что прощание по-израильски займет пол часа, лучше уж по-английски.

Бесшумный лифт, комфортный номер, льняное полотенце, осушившее воду, которая смыла этот день, комфортная кровать. Привыкшая к бессоннице, Эсти вдруг неожиданно легко заснула, успев лишь укорить себя за то, что так и не позвонила своим в Вильнюс, и почему-то подумав о Рафи. «Все таки он странный, всё так устроил, чтоб рядом сидеть, но так не сказал и слова. Летучий голландец, блин!»

Утро следующего дня оказалось приветливей вчерашнего вечера –  солнце таки выглянуло, но ненадолго. Уже к десяти оно сменилось дождем, но улицы все равно целый день мелькали желто-оранжевым – мало Брюсселю было съезда евроколхозников, теперь туда же подтянулись толпы каталонцев, бастовавших за отделение от Испании. Каталонские флаги, желтые полиэтиленовые дождевики горожан, песочная форма вояк, патрулирующих Брюссель, толпы разномастных и разноцветных туристов, группы участников различных конференций с бейджиками и без – все это смотрелось странно на фоне свинцовых туч. Цвету брюссельской осени соответствовали лишь сине-черные госслужащие, деловито спешащие в офисы.

Для работы, между тем, погода отменная – не тянет сбежать в город, чтобы поднимая ногами разноцветную листву, шуршать ей в ближайшем парке. Золотая ручка, кожаный блокнот и портмоне  – все в папке от того же любимого ею Монблан, пиджак тонкой шерсти по фигурке, надетый поверх изумительной шелковой блузки – Эсти была довольна собой. С неба на неё ничего не свалилось, всего добилась сама: где отец помог, где муж поддержал, но без собственного мотора что б оно дало?! Она очень ценила как наработанное и заработанное, так и предоставляемые этим возможности, в том числе – участвовать в подобных мероприятиях. Соотвественно, делать это старалась наилучшим образом и тут подвернулась очередная возможность — в середине второй сессии её неожиданно попросили сделать доклад.

Рафи, доклад которого был намечен на это время, на сессии отсутствовал и только теперь Эсти это заметила, удивившись, ведь на завтраке и первом заседании она его точно видела, наверное приболел. На подготовку доклада было всего десять минут, но когда предмет обсуждения хорошо знаком – это не сложно. Коллеги приняли её выступление очень доброжелательно, тема была интересной для всех присутствующих – антисемитизм в странах Балтии, новые тенденции. Ответы на вопросы коллег находились моментально, председательствующий на сессии остался доволен – пробоину, образовавшуюся отсутствием докладчика удалось безболезненно залатать – никто и не заметил.

После дневной сессии был обед, потом экскурсия по городу, в комфортабельном автобусе с квалифицированным гидом и почти без спешивания – что в дождь было крайне удачно. После экскурсии по программе оставалось полтора часа свободного времени до гала-ужина — как раз, что б принять ванну, переодеться и «почистить пёрышки».

Белые скатерти, роскошное убранство столов, кошерный гурме-кейтеринг из лучших профильных ресторанов Европы, нарядные господа и немногочисленные дамы в вечерних платьях и бриллиантах. Глава Европарламента, глава дипмиссии Израиля в ЕС, израильский министр ненужного портфеля – все они сменялись на трибуне с докладами об успехах и достижениях, под бодрое жевание гостей конференции. Гала-ужин на подобных мероприятиях — в первую очередь ужин, говорильни хватает и на дневных сессиях.

Рафи восседал за столом как ни в чем не бывало, вроде и не он откосил от дневного доклада. На стуле слева от него лежала салфетка, подле которой воцарился Дан, справа уже нравоучительно тарахтел Джейкоб. «Хм, джентельменский клуб заслуженных пенсионеров в сборе», — раздраженно подумала Эсти, глядя на вполне довольную и абсолютно здоровую физиономию Рафи. Из-за соседнего с ними «израильского» стола ей уже приветливо махал смуглой лапкой ещё один «англичанин» — успешный лондонский девелопер.

Эсти решительно направилась туда. Она уже отодвигала себе стул, когда над её ухом проскрипело на иврите с чудовищным английским акцентом: «Эстэр, наша героиня! Я вспомнил, откуда мне знакома твоя фамилия. Я еще в прошлом году, когда её на бейдже прочитал – задумался. А сегодня, когда ты выступала, вспомнил! Блестяще! Это была одна из самых удачных операций. Когда её рассекретили, о ней написал в своей книге наш с тобой общий друг -Менаше…» «Извини, фамилия не такая редкая, ты ошибся, я – филолог из Вильнюса!» — ответила Эсти. «О, да, я тоже математик!» — глумливо ухмыльнулся старый жук, на каждом алефе подпрыскивая слюной.

«Да оставь эти глупости, дело давно известное – в его книге на 156-ой странице твое имя с фамилией открыто написано, нечего тут скрывать, гордиться надо!» «Чего-чего?» — зашуршали оба стола. «Хотим подробностей!» «Да ладно вам!» — не на шутку озверела Эсти. «Вы что, Мегилат Эстэр никогда на Пурим не читали? Ну вот там тёзка моя натворила глупостей. Но для блага еврейского народа же, да?» «Слышь, Джейкоб, для народа же своего, да?» — гаркнула Эсти прямо в слуховой аппарат Джейкоба. «Да-да, во благо народа!» — крякнул тот, от неожиданности плюхнувшись на свой стул. «Я б сдох читать Мегилу, если бы в ней было 156 страниц!» — заржал девелопер. «Ну, читать — вообще не очень про тебя», тут же отозвался Рафи, и уже обратившись к ней добавил: «Эсти, садись пожалуйста. Я для тебя место держу. Мне очень надо с тобой поговорить!»

К этому моменту творческая перепалка с Джекобом посредине нарядного зала, привлекла излишне много внимания, и Эсти уже было все равно, куда сесть, лишь бы все вернулись к утиной грудке в своих тарелках.

— Извини, я кажется тебя нечаянно подвел своей сегодняшней неявкой. Я же не знал, что доклад повесят на тебя! Мне было очень важно именно тогда поговорить с мамой, по понедельникам я обычно навещаю её в доме престарелых, а вчера из-за полета на эту конференцию не смог. Мама уже не очень хорошо передвигается, но абсолютно в своем уме и если что-то не по ней – жутко расстраивается. Она… Такое впечатление, что она всегда была мамой, как только сама родилась. Мы недавно отметили её столетие, и все сто лет она была мамой. Она и мне не раз говорила, что тридцать три года до моего рождения – совершенно лишнее время её жизни, но раньше у неё не получилось.

Мы с ней, сколько я себя помню, были друзьями, нет — лучшими друзьями. Даже то, что мальчишке положено спрашивать у папы, я спрашивал у мамы. К тому же папа постоянно работал, он был очень известным адвокатом, а мама всегда была дома для меня и него, потом и для моей сестры. В общем, каждый понедельник я раньше навещал её дома, а теперь, третий год, когда она стала совсем немощна и перешла в… ну, ты понимаешь, дома престарелых в Голландии не такие, как в России, и даже лучше, чем в Израиле… Так вот, каждый понедельник я всегда иду к ней, обычно один, но когда из Израиля прилетает сестра, или наши взрослые дети – мамины внуки, мы идём вместе. Вот ты наверное думаешь, что странно, чтоб мужчина в 67 лет из-за мамочки пропустил доклад, но ты не знаешь, мою маму.

— Да нет, я как раз думаю о другом. Не ожидала, что ты ровесник моих родителей, ты выглядишь намного моложе, — ответила Эсти. – А почему ты один к маме ходишь? Ты не женат?

— Нет.

— О! Слушай, а у меня для тебя шидух есть. Хочешь?

Страшно смутившись и что-то пролепетав в духе «я об этом пока не думал», этот высокий грузный человек как будто сделался меньше, но через несколько секунд, взяв себе в руки, неуверенно спросил, о ком речь.

— О моей маме, конечно! Ей тоже ровно 67, но бодрая, как ты. Здоровое питание, бег каждое утро, гимнастика, путешествия. Вот, смотри – сказала Эсти, и порывшись в телефоне показала фотографию мамы.

Заметно оживившись, Рафи тоже полез в телефон и через пару минут с гордостью демонстрировал Эсти двух взрослых дочерей и множество внуков, от младенческого до подросткового возраста. Посмотрев на этот фестиваль семейных ценностей, Дан перестал зубоскалить и открыл свой телефон, демонстрируя собственных отпрысков, живущих также никак не на туманном альбионе. Остальные четыре участника их восьмиместного застолья не отставали. Яэль, Эфрат, Йонатан – называли имена своих взрослых детей и маленьких внуков «европейцы», показывая их довольные личики в живой природе Израиля. И только Джейкоб, недовольно сморщившись, поскрипывал зубными протезами, впиваясь в идеологически не противную утиную плоть.

Утро отъезда выдалось дождливым, что было не кстати – номер полагалось сдать в двенадцать, а выезжать в аэропорт раньше трех не имело смысла. Скупив пол Леонидаса, Эсти сделала чек-аут и усевшись в гостиничном лобби уткнулась в компьютер, временами выкусывая из красивой обертки свой любимый горький шоколад. Предстояло разобрать мейлы за последние два дня и просмотреть договор, присланный секретарем.

Когда напротив неё уселось что-то грузное, она не обратила внимания и не подняла головы от компьютера, лишь отметила про себя , что почти весь холл пуст, места другого ему не хватило?! Но через несколько минут «нечто» деликатно кашлянуло и ей пришлось отвлечься. Напротив сидел Рафи, осунувшийся и изрядно потрепанный, с синеватыми мешками под явно не сомкнутыми за ночь глазами. После нескольких светских фраз, мол во сколько твой рейс, во сколько мой, ай-яй-яй эти менеджеры совсем обнаглели, не продлив нам за наши же деньги номера, опять какой-то съезд, овербукинг  и всё такое, он перешел к делу.

— Даже не представляешь себе, какие струны моей души ты вчера задела, предложив мне шидух со своей мамой, — начал он.

— Эта тема для меня очень чувствительная. Но ты… Стать твоим приемным отцом и дедом твоим чудесным детям – это честь для любого мужчины. Я думал всю ночь, вспоминал, даже плакал, если честно. Понимаешь, я же не разведенный, и не хронический холостяк, я всю жизнь был женат. А последние шесть лет  – вдовец.

— Соболезную, — смутилась Эсти, которая вчера болтнула-то в шутку, даже не думая о чем-то серьезным. Матушка её уже лет тридцать прекрасно обходилась без мужа и об изменении статуса даже слышать не хотела, наслаждаясь обществом дочери, зятя и внуков. – Твоя жена наверное тяжело болела?

— Нет, как раз наоборот, Рина была абсолютно здорова. Эта долгая история, но у тебя есть пару часов, хочешь расскажу?

— Конечно, — с готовностью согласилась Эсти, чувствуя вину за вчерашнее.

— Ну что ж, тогда слушай, хотя история грустная и мало интересная. Когда мне было девятнадцать, я очень захотел поехать в Израиль. Киббуцная романтика, молодое государство, сионизм и всё такое. Мы с родителями условились, что я выучусь, а может быть даже отслужу там и вернусь домой. Отец был совсем не против, а мама ни в какую не хотела меня отпускать — телефонная связь и полеты были тогда безумно дорогими, а я уже говорил – мы всегда были очень привязаны друг к другу. Приехав, я поступил в Технион на то, что теперь называется компьютер и программирование, а тогда и слова такие не все знали. На третьем курсе я встретил Рину и она всё не могла запомнить, как называется мой факультет и что это за машины такие умные. Она была киббуцницей, очень красивой, вы, кстати, невероятно похожи. Её родители сразу после войны приехали из Польши, подранки Холокоста. А после третьего курса я сбежал в армию. Просто понял, что не моё это – Технион. Я же получил отличное образование в хорошей голландской математической школе, и считал себя математиком. Позже понял, что я – чистый гуманитарий, а тогда мне просто было невероятно скучно. Взять и бросить учебу в университете было не по мне, родители этого никогда бы не поняли, образование в нашей семье считалось делом очень важным. Ну, еврейские дела, ты ж понимаешь.

— О, ещё как понимаю, — отозвалась Эсти, сама поступившая в университет едва репатриировавшись в Израиль.

— Так вот, сбежал я в армию, иврит уже был свободный, образование армии нужное. Словом, я и сейчас не всё могу рассказать, про то, где служил. Даже тебе, — многозначительно добавил он, с намеком на вчерашнюю болтовню Джейкоба.

– Так вот, я служил, Рина пока училась, демобилизовался, поженились. Пока всё, как у всех, но не совсем. Я же обещал родителям вернуться, а Рина ещё до свадьбы категорически отказывалась уезжать из Страны. Веришь, она на тот момент и за границей ни разу не бывала, говорила: «Мне не интересно, Израиль так прекрасен, что ездить – не объездить и не налюбоваться на него никогда!». Поставила мне условие, единственный раз в жизни, если мы вместе – то в Израиле, нет – каждый сам по себе. Родители это восприняли очень тяжело, на сей раз и отец тоже. К тому времени в Израиль переехала моя сестра и они очень надеялись на мое возвращение, что б хоть один из детей был рядом.

— А сами переехать в Страну они не хотели? Израиль же рай для пожилых людей!

— Об этом не шло и речи, тем более, что в то время они были не такими уж и старыми. Отец по-прежнему работал, мама дорожила своими подружками, благотворительными делами, которым она уделяла немало времени, наконец – собственным домом, привычным укладом жизни, могилами предков. Да мало ли есть отговорок, когда люди не хотят ехать?! Мы тем временем забеременели первой дочкой и переехали жить в киббуц на Севере, так было дешевле и удобней. Я для поддержания семьи работал в гостинице менеджером, а для души учился в университете. Впервые изучал то, что мне было действительно интересно – еврейскую историю. Интереснейшая вещь, но денег ей, понятно, не заработаешь. После университета перешел на полную ставку в гостиницу и знаешь, как-то так удачно карьера пошла, что через четыре года я руководил самой крупной гостиницей Хайфы, а еще лет через восемь стал заместителем директора всей сети. У нас к тому времени вторая родилась и уже в школу пошла, старшая в средней была, Рина давно на работу вернулась и всё, казалось – осел я в Израиле и жизнь моя тут сложилась. Видишь, я тринадцатый год как вернулся в Голландию, а про Страну всё ещё говорю «тут»?

— Вижу, — ответила Эсти. Столько лет в Литве, а тоже так говорю. Но я все ж надеюсь, что не вернулась туда, это временно.

— Я тоже так надеюсь, — вздохнул Рафи и почему-то добавил – Дай бог здоровья моей маме! Тогда, двенадцать лет назад неожиданно умер отец. Ну, как неожиданно – ему под девяносто было. Но никогда не болел и до последнего дня работал. Сердце! Мы с Риной и сестра с мужем конечно тот час же на похороны вылетели и на шиву остались. Хоть и светские мы все, но когда речь об отце – как без шивы? А когда семь дней кончились, мама мне сказала «Когда-то давно ты обещал, что если я останусь одна, старая и немощная, ты вернешься домой!» Я ей: «Мама, мой дом теперь в Израиле, там моя семья, жена никогда не согласится на переезд», а она только своё повторяла: «Ничего не знаю, ты обещал!». Я, если честно, такого обещания не помнил, но тогда Рина моя неожиданно подтвердила: «Обещал. Я помню!». И самое удивительное – она таки согласилась на переезд. Мол, раз такое дело, обещание, мать одна, уважение к родителям и все прочее. И так целыми днями «Бу-бу-бу, мы обещали, мы должны ехать!» Её родители к тому времени умерли и оставалась это у нас последняя мама на двоих. Дочки были категорически против – у них в Израиле школа, подруги, мальчики, у старшей армия на носу, вся жизнь в общем, а тут отъезд. Представляешь, мать в трубку плачет, жена дома бурчит, подростки бунтуют! Думал — свихнусь. А самое смешное, что израильтянка моя, киббуцница, двумя руками за, а я, голландец, против. Никуда я не хотел из Израиля, если б не то обещание – никто меня б не сдвинул!

Так пару месяцев мы поспорили и я сломался, делайте что хотите, раз обещал – выполню. Старшая с нами сперва поехала, но через два года, едва школу закончив, вернулась и вскоре в армию призвалась. А тогда мы с двумя детьми, мне пятьдесят четыре, возвращаемся в родные пенаты. Казалось бы место не чужое, язык знаю, знакомств ещё с детства полно, а только никто нас там не ждал. Нет, дом был – мама купила на оставленные отцом деньги еще когда нас заманивала. Хороший красивый двухэтажный особняк, так теперь не строят. Но счастья он не принес.

Детям дом вроде нравился, и школа близко. Но я же говорил, что старшая через два года вернулась в Израиль? А еще через четыре года уехала и младшая. Рина все эти шесть лет жила в этом доме, как в тюрьме. Оказавшись за границей Израиля, она так затосковала, что и дочери едва помогали, а когда они уехали – так вообще. Как приведение по дому шаталась и стареть быстро начала, зрение стало подводить. Язык учить она так и не взялась, ей вообще языки сложно давались, английский еле-еле освоила, и то потому что в университете заставили, а тут фламандский! Он ей очень не нравился, говорила, на немецкий похож, а немецкий она из-за родителей и слышать не могла.

Я тоже поначалу на работу пол года устроиться не мог – стажа Нидерландского у меня нет, диплом израильский, к тому же — по еврейской истории. Потом, на удачу, по отцовским связям устроился директором еврейского музея. Работа интересная, зарплата нормальная, тоже вроде налаживаться начало, уже думал: «Ну, что делать, будем стареть понемногу, внуков дожидаться, а со временем, ну… ты понимаешь? И тогда вернемся в Израиль. Дай бог здоровья маме, конечно!»

Рафи плотно замолчал, став еще краснее его глаза наполнились слезами. Ощущение приближающейся трагедии повествования через несколько минут заставило Эсти нетерпеливо спросить его:

— Что же случилось?

— А я до сих пор до конца и не знаю. Полиция тоже не разобралась. То ли поскользнулась Рина, то ли оступилась — без очков совсем уже плохо видела, а по дому всё ещё без них ходила, мне говорила, что не надо. Так или иначе, только вернулся я один раз домой, а жена меня не встретила, как всегда встречала. Я пальто снял, уже осень была, в дом прошел, а там, у лестницы на второй этаж, моя жена со свернутой шеей лежит. Эксперты потом сказали, что это она со второго этажа упала и кубарем катилась. Пять дней еще в больнице прожила. Пролежала без сознания. Так и кончилась моя жизнь. Доживаю теперь. А маме, которая двенадцать лет назад была больная и немощная, сто лет недавно справили. Передвигается уже пару лет на коляске, но вполне в своем уме и твердой памяти. Ах, да, это я тебе уже говорил, — спохватился Рафи и виновато посмотрев на Эсти часто заморгал.

Слезы свались-таки из его усталых глаз, именно свалились, а не вытекли. Он обмяк в клубном кресле, как будто с него упала каменная глыба и Эсти совершенно явственно ощущала теперь эту глыбу на себе. Не зная, что сказать, она спросила:

— А ты и теперь в этом доме живешь?

— Да. Хотел было с самого начала продать, но первые месяцы было не до этого, потом переехал к другу детства, тот в британском университете преподает, дом пустой стоит. Договорились на год, но через пару недель я обратно к себе сбежал. Там Риной пахнет, там вещи её. И девочек наших вещи. Не знаю, как тебе объяснить. Вроде и ужас смертельный, а вроде и последняя связь с жизнью. Правда, на второй этаж я с той поры ни разу не ходил, не могу на эту проклятую лестницу ступить. А иначе туда не подняться, я же не Карлсон. Кстати, советским детям тоже про Карлсона рассказывали?

— Конечно, у нас и мультик страшно популярный был!

— О, что ты знаешь про популярность? Когда я был маленьким, эта шведка Карлсона только написала. А голландцы вообще очень консервативные, но тут как помешались – все книжки раскупали и детям рассказывали. Но у меня же пропеллера нет, так на второй этаж и не хожу. Но с домом как-то смирился. Получается, что сейчас, когда шесть лет с того жуткого дня прошло, я в нём без неё столько же живу, сколько раньше с ней жил.

А первое время я выл. Вот просто как волк, сидел после работы и в выходные дома, и выл: хоооо-хоооо. Можешь себе представить? Я выл как раненый волк.

— Нет, не могу, — попыталась облегчить разговор Эсти, — русские волки воют Ауууу!

— Серьезно? Ауууу? – Рафи заметно оживился. А коты как делают?

— Мяу!

— Мяу, или няу? Через мэм?

— Ну вообще-то через эм, они же русские коты, а не ивритские.

— Погоди, а куры?

— Ко-ко-ко. Ну могут и кудах-тах-тах! Когда яйцо снесут.

— Как-как? – развеселился Рафи, — кох-кох-трах?

— Кудах-тах-тах!

— Кох-тах-тах! Нет, это невероятно, кох-тах-тах! – Рафи засмеялся так, что у него опять потекли слезы, а официант посмотрел на него подозрительно. Поймав его взгляд, Рафи поутих и заговорчески, шепотом, вытирая слезы переспросил: «кох-тах-тах, да?» и выразительно похлопал согнутыми в локтях руками, изображая курицу.

— Ой, пусть будет кох-тах-тах, успокойся уже, — беззлобно огрызнулась Эсти.

— Ладно, скажи мне последнее. Обещаю, последнее! А русские коровы как делают?

— Муууу, — обреченно промычала Эсти, ожидая нового взрыва истерического хохота, но Рафи на удивление быстро согласился.

— Знаешь, а это пожалуй похоже на голландских коров. На еврейских, кстати, тоже, тем более, что в Израиле наши коровы, голландские. И оказывается, все они говорят по-русски.

— Ты удивительная, — продолжил он без паузы. — Ты единственная, из незнавших Рину, кому мне захотелось рассказать эту историю. И единственная, кто заставил меня при этом рассмеяться. Рассмеяться впервые за шесть лет!

В этот момент подошел швейцар и услужливо наклонившись сказал: «Мадам, ваше такси в аэропорт ожидает вас у входа. Мы будем счастливы видеть вас в нашем отеле вновь!»

Эсти с облегчением вздохнула, душевных сил на продолжение разговора не было. Физических, чтобы дойти до такси, тоже оказалось мало – изрядно поношенная глыба нового друга давила её к земле. Пока таксист, выйдя из машины, открывал швейцару багажник, а Эсти дверь, они с Рафи обнялись. На прощание, умоляюще глядя ей в глаза, он сказал:

— Пожалуйста, не думай плохо о моей маме. Мне важно, что б именно ты не думала о ней плохо! Я знаю, что многие её осуждают за то, что она нас двенадцать лет назад вернула. Говорят, что если бы мы сюда не переехали, этого не случилось бы. Я тоже так думаю. Но она всего лишь мама. Уже сто лет мама.

Когда отъезжало такси, он всё еще стоял у отеля, под брюссельским косым дождем, без плаща или пальто, в одном лишь костюме, как вышел из лобби. Но в зеркало заднего вида, Эсти отчетливо видела, как согнув руки в локтях, Рафи несколько раз легонько похлопал себя по бокам.

Продолжение следует.

Мириам Залманович

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вам также может быть интересно...

Доктор Натан Тимкин: Учитель физики. Первая серия

Читать далее →