Мириам Залманович: Сто лет материнства. Часть вторая Мириам Залманович: Сто лет материнства. Часть вторая
Загружается...
Вы здесь:  Главная  >  Авторские колонки  >  Авторская колонка Мириам Залманович  >  Данная статья

Мириам Залманович: Сто лет материнства. Часть вторая

03/03/2019

Они встретились пол года спустя, на следующем мероприятии. За это время Эсти неоднократно вспоминала поверенную ей историю. Она очень зацепила её, да что там зацепила – ранила своей трагичностью и невозможностью помочь. А вместе с тем вызвала чувства, которых женщина очень стыдилась – желание посторониться, избежать. Так бывает, когда встречаешь на улице урода, или опустившегося человека, когда знаешь, что человек неизлечимо болен, или бедствует поправимо, но от поддержки отказывается. Ситуации, в которых она не могла помочь её удручали, и страусиный инстинкт самосохранения заставлял сторониться таких людей и ситуаций, что б не болеть душой попусту. Будучи человеком довольно закрытым, свои проблемы она носила в себе, очень мало кого в них посвящая, в отношениях же между людьми всегда предпочитала паритетность и её нарушениям очень расстраивалась. Она даже несколько злилась на Рафи, что будучи ей случайно знакомым и непосвященным в её жизнь, он настолько вывернулся перед ней, да еще такой драмой.

 «Странно, как же быстро стареют мужчины», подумала Эсти, пролистывая в смартфоне фотографии первого дня конференции. Она отбирала лучшие снимки, на которых получилась особенно удачно, что бы опубликовать в социальной сети и отправить тому единственному, чье мнение в этот период жизни интересовало её особенно. Своими изображениями она была вполне довольна – выражения лица от взросло-ироничного, до совсем уж детского, то победоносное, то шкодливое – она всегда была щедра на эмоции и фотографии это прекрасно отражали. Коллеги тоже выглядели вполне благополучно, хотя радость встречи была омрачена скорбным известием – месяц назад скончался представитель Сербии, Марк. Довольно бодрый, хоть и грузный, в свои «за пятьдесят» Марк искренне болел общим делом, всегда представлял интересные доклады, хотя бывал порой навязчив, долго мучая в кулуарах коллег, излишне подробными рассказами о своих благотворительных проектах. «Сколько ему было, Марку? Шестьдесят три-четыре? Они сверстники, должно быть», — думала Эсти, разглядывая Рафи на одной из фотографий. Рафи здорово постарел и сдал, хотя внешне казался столь же бодрым и шутил также остроумно. Но статичный фотокадр – тот еще предатель, и морщины новые покажет, и даже некоторую обрюзглость. Самым удивительным для Эсти была небрежность в одежде Рафи, многие бы не заметили, но женский взгляд зацепился за отсутствие внимания к деталям и простоватость в облачении знакомого. Сердце неприятно сжалось в ожидании тяжелого разговора.

Она абсолютно не удивилась, когда войдя в обеденный зал увидела приглашающий жест Рафи. За столами было полно свободных мест и Эсти надеялась поесть за «французским» столом, что бы пообщаться с представителями Бельгии и Франции, с которыми на прошлой конференции едва познакомилась. Но Рафи демонстративно положил салфетку и программу мероприятия на стул, рядом со своим, заняв для нее место, о чем сигналили ей, отчаянно жестикулируя. Нехотя она пошла к нему, замаскировав досаду под самое дружелюбное выражение лица, на которое была способна.

Пока публика подтягивалась к столам, мужчина успел обменяться дежурными приветствиями с ней и прочими сотрапезниками, подколоть старого Джекоба, который на сей раз притащился с изумительной пожилой сеньорой из Аргентины, разлить вино, поднять первый тост и уже развернувшись к Эсти поинтересоваться, как она провела эти пол года и как здоровье её матушки. Женщина предпочла отделаться довольно безличным и весьма лаконичным отчетом, полагая, что рассказ самого Рафи будет куда интереснее. Да и в её жизни за это время столько всего произошло и так запуталось, что сама не все поймешь и быстро точно не расскажешь, к тому же откровения с попутчиками не были её стилем, тем более в формате делового ужина.

Позже началась официальная часть – приветственные спичи и прочее, соответствующее случаю. В конце ужина, когда уже подавали десерт, Эсти набралась духа и во исполнении правил вежливости и приличия, задала Рафи симметричный вопрос о прошедшем периоде. Тот, как она и предполагала, только этого и ждал.

— Я расскажу тебе потом, не при всех, — ответил он, и Эсти поспешила ретироваться.

— Давай тогда завтра?, предложила она, зная, что завтрашняя насыщенная программа вряд ли оставит эту возможность.

— Нет-нет, — засуетился её визави, — пойдем посидим в лобби?

— О, Дани на меня обидится, я обещала попробовать с ним его новые сигары!

— Да! — тут же оживился Дани, ужинавший по левую руку от неё — Ты опять пытаешься всех ограбить, в одиночку завладев такой красотой? Нет уж, хабиби, — сказал он уже на иврите и в качестве аргументации привел ТАНАХическую фразу, призывающую делиться с братьями. В устах абсолютно светского лондонского щеголя фраза звучала как минимум странно, но Эсти, благодарная Дани за то, что он поддержал её игру, она утверждающе кивнула и пожелав оставшимся приятного вечера, поспешила к курилке.

— Совсем занудил тебя старый? – залихватски хохотнул Дани в коридоре. — Я же знаю, что ты не куришь!

— Старый? — удивилась Эсти — Вы разве не сверстники?

— Сверстники? Я и этот старый дач? Ты шутишь! Мне всего шестьдесят девять, а ему целых шестьдесят пять! Кстати, два месяца назад я закончил тот фильм, помнишь, на прошлой конференции рассказывали? А месяц назад разъехался с женой!

 — С вами была минута рекламной паузы! — мрачно резюмировала Эсти вслух, про себя подумав, что явно променяла слезливое шило на довольно навязчивое мыло и сбегать надо было в номер. Ей бы самой сейчас поплакать на теплом плече, а тут то в жилетку лезут, то под юбку заглядывают.

К её большому удивлению, как только докурив свою понтовую сигару и не получив должного внимания, Дани вернулся к десерту, в курилку вошел Рафи. Единственная причина, задержавшая её там – более сильный вай-фай, но в этом случае она явно не спасет, и вздохнув про себя, Эсти медленно начала расстегивать душу. Впрочем, голландец не оказался джентльменом и, считая, что предварительные ласки закончил ещё за столом, с силой рванул её душу, мимо множества защитных крючков и по всем швам.

— Ты спросила, что изменилось в моей жизни? Всё! —  решительно сказал он.

Буквально за двадцать минут он рассказал историю, которую люди живут десятилетиями, а многие, к счастью своему, и вовсе не проживают. Оказалось, что через месяц после их прошлой встречи, уже отметив столетие, его мама сменила место в уютном голландском доме престарелых на постоянную прописку с мужем и невесткой. «Ган Эдэн, до востребования», — назвал адрес Рафи, и добавил — «Я иногда мысленно пишу ей туда письма»

К его удивлению, с мамой ушла и большая часть ежемесячного дохода. Незадолго до этих событий, Рафи исполнилось шестьдесят пять, что по голландским законам означает вынужденную безработицу до того самого рая. «Даешь дорогу молодым!» — вполне рабочий в этой стране закон и выход на пенсию обязателен. Начав оформлять дела, новый пенсионер нашел себя в довольно неприятной ситуации – из двадцати двух лет израильского стажа, Родина засчитала ему в пенсию лишь двенадцать и те по 2 процента в год. Выходило 24 процента от средней зарплаты. Нидерландская социальная система оказалась ненамного щедрей, да и стаж там был намного меньше. Заработанная десятилетиями труда сумма пенсии получилась довольно смешная, даже меньше пособия по безработице, или социальной выплаты по старости. Тогда он этого не почувствовал – матушка сказала, что получаемые доходы ей в доме престарелых ни к чему и он может ими распоряжаться. Доходы же были немалыми – за почившего мужа она получала пенсию по потере кормильца, а от Германии и Голландии немалые пособия, положенные жертве Холокоста – те страшные годы она скрывалась в Амстердаме. Так получилось, что не отработав и дня, мама обеспечила старость намного лучше, всю жизнь проработавшего и прошедшего ни одну войну сына.

Вдобавок, тогда Рафи сдавал второй этаж, на который вела та самая злосчастная лестница, убившая его Рину. Соседство было довольно беспокойным, но выгодным. Найдя себе другое жилье, арендаторы съехали, оставив хозяину тишину и нехватку средств. Он было задумался второй этаж пересдать другим, но ночью, когда он сочинял объявление в местную газету, ему позвонила женщина, с семьей которой они с Риной дружили многие годы. «Мой муж сегодня попытался совершить самоубийство. Я не хочу его больше знать и прошу меня с ним больше не ассоциировать. Если, например, он попросит у тебя в долг – это будет его долг, мы с детьми к этому отношения больше не имеем!», — сказала она. «Где он?» — спросил Рафи. «Не знаю и знать не хочу, врачи куда-то увезли!», — ответила женщина и прервала разговор.

Ошеломленный, Рафи стал размышлять, где найти старого приятеля и чем ему можно помочь. В последние годы он замечал, что с тем что-то не то, но не думал, что это так кончится. Ну, мало ли, стал человек не очень разговорчивым, на работу начал выходить несколько раз в неделю, что для сорокалетнего мужчины странно. И выпивать ежедневно в больших количествах. Рафи предлагал ему хорошего психолога, предполагая у товарища депрессию, но тут и слушать не хотел, закусывая проблемы водкой. Конечно же жена не была довольна таким положением дел и ворчала, попрекая, но тот только глубже уходил в себя и водку, и всё чаще протрезвев из себя не возвращался. Но чтоб вешаться?! Это звучало дико и неправдоподобно. Звонить в больницы было бесполезно, в соответствии с нидерландским законом о защите частных данных, работникам больниц запрещено даже сообщить, что такой-то у них, не то, что б уточнить подробности его состояния. Подняв кое-какие связи Рафи нашел приятеля в местной психбольнице. Тот поначалу и вовсе отказывался видеться с посетителем, а позже, согласившись, картину не прояснил.

«Я не хочу жить и всё!», — твердо заявил он. «Это мое решение и я имею на него право!»

К этому времени его жена заблокировала ему доступ к их совместному счету, предварительно переведя все семейные накопления на личный счет, сменила замки в их квартире, выбросив на помойку все его вещи и в настоящий момент добивалась от служб опеки запрет на его встречу с детьми. Всё это усилило его желание уйти из жизни. В одном ошибся Рафи – недуг, так повлиявший на годами знакомого человека был не депрессией, а шизофренией. От терапии он отказался и из больницы его выписали за невозможностью лечения. На вопрос, куда он пойдет из больницы, тот смотрел непонимающе и повторял своё: «Какая разница? Я не хочу жить!». Рафи предложил кров и гостеприимство, которое, пусть и без энтузиазма, было принято.

Так и потекла их жизнь – Рафи каждый день куда-то выходил, сам себе придумывая хлопоты, потому как сидеть без дела еще не привык, да и счета, покупки и прочие ежедневные надобности требовали внимания. Приятель же занимался сбором и оформлением документов, необходимых для разрешения эвтаназии, законно разрешенной в Нидерландах. Процедура заняла несколько месяцев и кончилась неудачей. Или удачей. Приятелю отказали. К удивлению Рафи, новость тот воспринял равнодушно.

Оказалось, что в течении этого времени он провел ряд анализов, которые выявили, что его недуг итак смертелен. Цирроз печени. Предыдущие месяцы его норма употребления водки выросла до литра в день, чему голландская печень воспротивилась. Приятель поселился у Рафи уже постоянно, да и куда ему идти. Пьет он по-прежнему много, но ведет себя при этом тихо. На работу ходить перестал совсем, говоря: «билет на небо у меня всё равно бесплатный». Зато не бесплатны их общая еда и коммунальные расходы, и скромной пенсии Рафи на их нужды хватать перестало. Взвесив все за и против, бывший историк, программист и управленец, решил взяться за новое дело, в котором нет возрастных ограничений.

— Ты Юбер знаешь?, — спросил он Эсти.

— Подожди, это такая аппликация такси? — удивилась она.

— Ну да, такая, по которой ты вызываешь такси и к тебе едет машина. Пока она в пути – ты можешь отслеживать её передвижение. Потом приезжает и отвозит тебя, куда надо. Там сидит шофер – у нас в городке это опрятные мужчины в галстуках. Вот, я решил открыть новую страницу в жизни и буду мужчиной в галстуке.

Он вдруг неожиданно долго посмотрел на неё и после изрядно затянувшейся паузы добавил:

— Знаешь, я ведь не так нашу встречу представлял. Тогда, пол года назад, я был потрясен нашим знакомством. Ты открылась мне, как очень особенный человек. Нет! Не так, ты не открылась мне, ты сделала гораздо большее, заставила открыться меня. Открыла мне самого себя. И этим ты ещё особенней. Представь, я ведь до тебя никому обо всем этом не рассказывал. Ну да, ты знаешь, я тебе тогда еще это сказал. А после того разговора, удивительно, мне стало совсем легко об этом говорить. Сам не лезу, но если кто-то удивляется, что такой молодой и вдовец – я спокойно рассказываю. И с каждым таким рассказом, моя Рина как-будто уходит всё дальше и мне становится легче. Представляешь?

— Нет, — честно призналась Эсти. К счастью, мне не довелось испытать подобных потерь. Но этот приятель… Я не представляю себе… Вот подумай, в любой день ты можешь вернуться домой в своем галстуке и найти его повешенным посреди гостиной своего дома. Как это? Что ты будешь делать?

— Ну, это как раз просто — ответил немолодой мужчина – позвоню в полицию и скорую помощь. Такой порядок. Они приедут, составят протокол, зададут мне несколько вопросов и увезут его на покой. Этому человеку уже очень нужен покой.

— Но это же можно сойти с ума, найдя у себя дома мертвого человека, да еще при таких обстоятельствах. Ты не боишься вернуться домой и встретить смерть? — почти вскрикнула она.

— Нет, ответил ей собеседник мягко, но спокойно и уверенно, и ещё тверже добавил – Я не боюсь смертей. Я их много видел и многократно возвращал домой смерть. В переносном смысле конечно.

— Ты воевал? — догадалась Эсти.

— Да

— В какой войне?

— Во всех, которые были в годы моей жизни в Израиле.

— А почему ты ничего об этом не рассказывал?

— А что тут рассказывать? Это может рассказать любой израильтянин моего возраста. Там были все. А я был просто военным фельдшером. Поэтому смерти я не боюсь. Она же везде вокруг нас. Оглянись, сколько живых уже мертвы, и сколько мертвых живы. Я вот тоже мертвый, но живу же. Как умер тогда, вместе с Риной, так и живу. Ты потому и не выходила у меня из головы, что я увидел в тебе возможность живой жизни. Очень странно эгоистично звучит, наверное. Ты бы наверняка отказалась. Я даже, знаешь… Нет, не то, что я ждал смерти матери. Не дай бог! Но я думал, что там, в конце её пути, меня ожидает её наследство. Свое наследство я дочерям уже роздал, а на её я надеялся пожить. Пожить живым, а не мертвым, понимаешь?

Он долго еще говорил что-то, и иногда Эсти иногда вылавливала из потока его слов что-то вроде «Оказалось, дела отца совсем запутались ещё в поздние девяностые», «Он заложил их с матерью дом» «я говорил с бухгалтером, там всё безнадежно» «дом моей покойной бабушки, его матери, он отписал моей сестре – своей любимице». Но всей речи Эсти не слышала, она плыла в её голове фоном, на котором ей стало так невыносимо больно, что безумно потянуло в сон. Жалость к себе, к Рафи, к его непутевому приятелю, отголоски хронического недосыпа последних месяцев – все слилось в один тихий убаюкивающий гул, из которого иногда выплывали какие-то фразы собеседника, иногда – его глаза. В какой-то момент глаза стали совсем близко: «Что с тобой, девочка? Тебе плохо?». Только сейчас она поняла, что этот монотонный грустный гул унес её в забытье – сон ли, обморок, головокружение – какая разница. Главное, что сейчас этот тяжелый разговор закончится и она пойдет в номер, где будет спать, спать и спать, целых семь часов. По завершении конференции Эсти ждёт возвращение на родные галеры, ставшие совсем уж тяжкими и безрадостными, зато кончился очень тяжелый, длительный и запутанный период её жизни. Позади пустота, впереди – пахота, и ни там, ни там — никто не ждёт. Засыпая, она подумала о том, что у него, Рафи, по сути, тоже самое, хотя по части пахоты он ей, пожалуй, позавидовал бы – трудиться он привык и любил.

Спать! Сейчас спать. А завтра утром разместить красивые фотографии, на которых ты успешная, беззаботная, защищенная и самовлюбленная.

Улыбайся девочка, улыбайся!

Не проси, ни кланяйся, и не кайся.

Это она тоже допишет завтра, или завтра, как обычно, сотрёт – к собственным стихам она всегда критична. Всё завтра. Все завтра. А может быть – никогда.

Мириам Залманович

Сто лет материнства. Часть первая

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вам также может быть интересно...

Границы национального консенсуса

Читать далее →