Мириам Залманович: Путь к земле, текущей мёдом. Давид Черноглаз (Мааян) Мириам Залманович: Путь к земле, текущей мёдом. Давид Черноглаз (Мааян)
Загружается...
Вы здесь:  Главная  >  Авторские колонки  >  Авторская колонка Мириам Залманович  >  Данная статья

Мириам Залманович: Путь к земле, текущей мёдом.

06/08/2019

Поселок Аругот, Израиль, 30 июля 2019-го. Передо мной бодрый мужчина лет шестидесяти, закончивший утренний обход подшефных пчёл. Ульи — часть небольшого семейного дела, кормящего его, жену Броню и четверых детей, трое из которых — уроженцы Израиля, лишь старшую мама вывезла из Ленинграда четырёхлетней девочкой. Сегодня эта девочка – милая улыбчивая женщина, радушно угостившая нас, гостей, виноградом из их сада. А тогда, в 1973-ем, они с мамой уезжали из Ленинграда без мужа и отца, с ним они воссоединилась уже в Израиле два года спустя. На момент отъезда семьи, Давид находился в лагерях, отнюдь не пионерских.

Что-то не стыкуются у меня даты и события с видимым возрастом моего собеседника. Умён, обаятелен, добросердечен, невероятно скромен, в отличной физической форме, но аспирантура в шестидесятые годы путает карты. Сколько же лет моему визави? Прояснилось — недавно ему исполнилось восемьдесят. Курить давно бросил, а вот ежедневная привычка с пяти утра заниматься пчелами — при нём, надо успеть до начала жары.

Мечта обрабатывать свою землю живёт в нем с юности, в 1964-ом году закончил Ленинградскую сельхоз академию по специальности «агроном». Какая земля – своя – вопроса тоже не было, но был невероятно долгий путь к ней, своей земле.

Получить от властей разрешение на выезд в Израиль в поздние шестидесятые было невероятно сложно. Подобной чести советская власть удостаивала бесполезных ей социально – очень уже пожилых людей и инвалидов; а также напротив – весьма полезных, лично ею завербованных шпионов, охотно внедрявшихся в действительность новых родин. Помимо этого «выпускали» совсем уж отъявленных антисоветчиков. За прочими бдительно наблюдали, выявляя связи, каналы, источники. В престижных столицах, например, в Риге, дополнительные шансы появлялись и у обладателей элитной жилплощади – больших квартир в центре города. В этих случаях происходило некое подобие обмена – еврейская семья получала право на выезд, советская власть – хорошую квартиру, ненадолго возвращавшуюся в госфонд, откуда вскоре она поступала в ведение МВД.

Впрочем, не очень заметные представители власти тоже без угла не оставались – Давид упомянул о том, как звонок в дверь потревожил в свое время его питерского знакомого. Очень пожилой человек, получивший право на выезд в Израиль, обратился к его помощи в связи со сбором нехитрого скарба – самому справиться было тяжело, незрячий больной старик, писатель на языке идиш, жил один и никак не в хоромах – комната в коммуналке отнюдь не самого презентабельного района Ленинграда. Открыв дверь, писатель и помогавший ему со сборами Давид, обнаружили молодого милиционера. Явно смущаясь, тот попросил старика об одолжении: «Вы ж все равно скоро съезжаете? Можно я у вас тут чемодан с барахлом поставлю? Ну, что б комнату за собой застолбить». Вот так нехитро решался на одной шестой суши жилищный вопрос, испортивший не одно поколение и не только москвичей.

Наш герой не мог похвастаться хоромами, но интерес ответственных органов на момент своего ходатайства о выезде, уже вызывал. В поле их зрения Давид попал несколькими годами ранее, когда точно – доподлинно неизвестно и ему. Возможно, даже раньше марта-апреля 1967-ого года. Тогда он и сотоварищи, получили от коллеги из Риги, Эфраима (Фимы) Цала запрещенную литературу. В столице Советской Латвии, Фима на коммерческой основе договорился с нееврейским оператором Эры о довольно большом, по тем временам, тираже. Только в Ленинград ушло сто экземпляров книги Леона Юриса Эксодус (Исход), сто экземпляров фельетонов Жаботинского, и несколько десятков экземпляров стихов Бялика. Не меньшее, по оценке Давида, количество этой «запрещенки» ушло тогда же из Риги и в Москву.

Роман-бестселлер американского еврея, в популярной и захватывающей форме излагавший историю сионизма, в самиздатовской версии был изрядно сокращен и представлял собой пять брошюр. Инициаторы «попридержали» тираж вплоть до Шестидневной войны, после чего пустили его в народ. Самиздат было принято давать почитать на ночь, но в данном случае, было решено сделать исключение – было важно, что бы с этой литературой ознакомилось как можно большее количество советских евреев. Цель была достигнута – к организаторам каждая брошюрка возвращалась прочитанной минимум десятью читателями.

Позже, когда власти ужесточили контроль буквально над каждой копировальной машинкой, в Ленинграде Давид и его единомышленники организовали выпуск своего тиража на обычных пишущих машинках. Разумеется, тираж был намного скромнее – набор текста на пишущей машинке требовал куда большего времени и усилий, чем на копировальной. Однако, на описываемый момент, каждая Эра была «под колпаком». И тогда уже ленинградский машинописный тираж отправился в Ригу, в том числе – в портфеле двоюродного брата Давида – лиепайчанина Йосефа Хиршхорна, более полувека спустя оказавшего мне честь знакомством с Давидом.

Самиздат не был единственным видом подпольной сионистской деятельности Давида Черноглаза. Ульпан, преподавание иврита и традиций, истории и географии Израиля, подготовка преподавателей этих предметов, связь с сионистскими организациями других городов СССР, помощь уезжающим евреям – это далеко не полный список, но Давид рассказывает крайне неохотно, мол, тоже мне, подвиг. Сейчас его куда больше занимают грядущие выборы в Кнессет.

На политической карте Израиля уже давно нет Тхиии, в деятельности которой он принимал активное участие. На географической – нет больше поселения Приэль в Северном Синае, ядро которого Давид Мааян основал в 1977-ом году. Мааян (ивр. — источник) — фамилия, которую Черноглаз взял в Израиле, как делали тогда многие сионисты. Под этой фамилией, уже находясь у национального очага, он продолжил борьбу за право евреев на выезд в Израиль, возглавив Координационный комитет активистов Алии из СССР. В 1982-ом, после ратификации договора с Египтом и выхода из Синая, те плодоносные сады и цветущие поселки были разрушены, но Давид не сдался – освоил новую, но всё так же свою землю, теперь в районе Лахиш. В банке меда, подаренной мне, дивно сочетается прозрачность балтийского янтаря и вкус Земли Израиля — той самой, обещанной нам, с её молоком и мёдом. Именно этим мёдом.

Исключение из института после четвертого курса, воспитательно-принудительная отправка в армию – 3 года службы в таких условиях, после которых лагерные показались Давиду мягче. Его арестовали в 15-го июня 1970-ого года, вместе с остальными членами ленинградского сионисткого подполья. Арест был частью карательной операции КГБ по «самолетному делу», известному, как «Операция свадьба», не смотря на то, что к этой операции Давид прямого отношения не имел и, напротив, по идеологическим соображениям был противником проведения оной. Судили в 1971 в Кишиневе. Давид получил самый большой срок из тех, к которым приговорили участников кишиневского процесса – пять лет.

Кажется логичным вопрос, почему суд состоялся в Кишиневе? КГБ и обслуживавшая его советская судебная система были весьма изобретательны, а суды Ленинграда и Риги в 70-ом и 71-ом годах ХХ века – перегружены: Первый и второй Ленинградские процессы в северной столице, Рижский процесс – в столице советской Латвии, Кишиневский – в столице Молдавской ССР. Почти все следствие проводило ленинградское КГБ, позже дело разделили на несколько, устроив соответственное количество показательных судов и раскидав подсудимых подчас по городам, к деятельности в которых те не просто не имели отношения, но и ни разу в них не бывали.

Давидом «разгрузили» ленинградские судилища, умножив идеологическую значимость Кишиневского. По рижскому процессу фигурантов и важности, судя по всему, властям хватало и так, а тесная связь между сионистами из трех этих городов, помноженная на ангажированность советской юридической системы, вполне позволяла судить в любом из них.

Всего на кишиневском процессе фигурировало девять подсудимых. Пятеро – члены кишиневской сионистской организации: Александр Гальпе­рин, Аркадий Волошин, Харий Киржнер, Семен Левит, Ла­зарь Трахтенберг, плюс Давид Рабинович, формально не являвшийся членом организации, но активно участвовавший в её работе. Трое подсудимых были ленинградцами: Давид Черноглаз, Гилель Шур, Анатолий Гольдфельд.

Мордовские и уральские лагеря. «Не поддается исправлению и дурно влияет на других заключенных» — с такой формулировкой Давид Черноглаз был переведен во Владимирскую тюрьму, где отбыл последний год своего срока заключения. Тот самый Владимирский централ, со строгим режимом, для содержания особенно опасных государственных преступников. Именно там застал Давида вызов в Израиль, об отправке которого позаботилась, к тому моменту уже год проживающая в Израиле, жена Броня. Он встретится со своей семьей на земле, за право жить на которой столько боролся, лишь через год. А тогда, в 1974-ом, начальник тюрьмы, на всякий случай – с почтением, держа в руке гербовую бумагу вызова, торжественно продемонстрировал её Давиду и церемонно спросил: «Вы не возражаете, если Это пока полежит у нас?». «Пусть!» — коротко ответил Давид, и добавил с иронией — «Полагаю, у вас это лучше сохранится.»

Давид Черноглаз после освобождения из заключения, 1975 год.

1 Comment

  1. Юрий:

    настоящий Человек и бескомпромиссный еврей!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вам также может быть интересно...

Иван Нави, 2005. Фото: Давид Рабкин, www.rabkin.co.il

Иван Нави: Мы — израильтяне

Читать далее →